Я – твое сердце - Валентина Торкья

и деспотичное, что я не могу игнорировать свое отражение. На меня смотрит круглое бледное лицо. Не хочу его видеть. На груди – шрамы от операции. Как красная лента на снегу. Келлер говорит, что со временем они станут менее заметны. Но не думаю, что исчезнут совсем. Прикасаться к ним уже не больно.

Под шрамами бьется мое новое сердце. Оно кажется спокойным. А чего ему волноваться? Ему не в чем себя упрекнуть. Это ведь не оно напилось прошлой ночью у Арки Мира. Не оно высовывалось посреди ночи из двери машины, несшейся на полной скорости.

Это было не оно. Или оно?

– Бьянка, все хорошо?

В комнату стучит мама.

Я в ужасе понимаю, что, несмотря на дезодорант, запах алкоголя наводнил всю ванную.

Не входи, не входи, не входи.

В нашем доме двери не закрываются на ключ по той же причине, по которой родители Такэру не хотят, чтобы он запирался в комнате. Мои родители тоже боятся, что я упаду в обморок или еще как-нибудь травмируюсь. Они хотят быть уверены, что всегда смогут мне помочь.

Я настежь распахиваю окно, впуская в ванную июньский воздух.

– Я принимаю душ!

Затем открываю кран и залезаю под воду.

Потратив неимоверное количество геля для душа, шампуня, маски для волос и других средств с сильным запахом, я выхожу из ванной.

Телефон все это время лежит в комнате. Разблокировав его, я вижу не меньше сотни новых уведомлений.

И только одно из них от Такэру.

Я открываю свой новый аккаунт. Вот откуда этот поток сообщений. Не знаю как, но у меня уже больше трехсот подписчиков. За одну ночь.

Все уведомления от людей, которые видели вчерашнее видео. Я боюсь читать комментарии, но все равно читаю.

«Вы с Блю просто супер, обожаю вас!»

«О Боже, ты сумасшедшая, красотка!»

«Афигеть!»

«Классная футболка, тоже такую хочу».

«Почему только одно видео? Я хочу больше».

«Когда запостишь новый видос? Подписался».

«Я вас шипперю, вы реально кьюти!»

Последний комментарий я перечитываю раз сто.

Шипперить? Блю и меня?

В дверь снова стучат. На этот раз папа.

– Иду! – отвечаю я слишком громко.

Вытираю волосы полотенцем и бросаю его на пол. С волосами у меня странные отношения. Они у меня рыжевато-блондинистые, почти как у Евы в «Стыде». Но я даже близко не такая красивая, как она.

Надеваю черные легинсы и голубую футболку с надписью: «Я – гений. Только об этом никто не знает. Никто, кроме меня». Собираю волосы в хвост. Встаю перед зеркалом и замечаю нечто, чего вчера не было.

Прыщ. Прямо в центре подбородка.

Как эта огромная штука могла выскочить у меня на лице всего за несколько часов?

Я осматриваю себя внимательнее и замечаю еще прыщи. Поменьше, но с явным намерением разрастись.

И тут в голове всплывают обрывки фраз. Что-то, что мне говорила Келлер, когда объясняла, что надо делать после пересадки.

Я плохо помню.

Я хватаю телефон и гуглю: иммунодепрессанты, трансплантация, побочные эффекты, прыщи.

Среди кучи результатов выбираю американскую страницу, которая кажется надежной. О подростках после трансплантации.

Я начинаю читать и застреваю на строках:

Для молодых людей иммуносупрессивная терапия может стать испытанием. Эти лекарства могут вызывать усиление акне и увеличение веса.

Акне.

Прыщи.

Набор веса.

Иммунодепрессанты могут вызывать увеличение веса и появление прыщей.

Я снова смотрю на себя в зеркало.

Подстава.

Если я не буду принимать иммунодепрессанты, у меня будет отторжение.

Если я буду их принимать, стану толще и прыщавее.

Я бросаю телефон на кровать и ложусь на пол.

Выхода нет: моя жизнь в любом случае будет полным отстоем.

Все было бы намного проще, если бы я умерла во время операции. Может, мое сердце досталось бы кому-нибудь другому. Не такому безнадежному и жалкому неудачнику, как я.

Правда, пришлось бы смириться с тем, что я бы осталась без достойных похорон, потому что Такэру никогда бы не смог устроить их как надо.

Я где-то читала, что в Штатах можно попросить, чтобы тебя похоронили вместе с семенами какого-нибудь дерева. Можно даже самому выбрать растение, которым станешь. Когда твое тело растворится в земле, ты станешь удобрением для семян.

Вот это был бы идеальный конец. У деревьев нет сердца, прыщей и проблем с весом. Они прекрасны без всяких усилий. Никто не требует от них делать то, что они не в состоянии сделать.

Как бы я хотела быть деревом.

Дверь с грохотом открывается, и в комнату в ярости врывается мама.

– Бьянка, мы опаздываем. Что, черт побери, ты делаешь?

Я все еще лежу на полу. Увидев меня, мама резко меняет тон. С я-сейчас-влеплю-тебе-пощечину на о-боже-моя-дочь-умирает.

Я сажусь и одариваю ее своей лучшей улыбкой типа сегодня-прекрасный-день.

– Я готова, просто… – бормочу я, указывая на книгу, по чистой случайности оказавшуюся в нескольких сантиметрах от моей ноги, – …просто хотела прочитать пару глав перед выходом.

Мама смотрит недоверчиво. Иногда мне кажется, она жалеет, что у нее не рентген вместо глаз. А что, удобно. И в больницу ехать не надо.

Мама головой делает мне знак пошевеливаться.

* * *

Когда мы переступаем порог северного корпуса кардиологического отделения, я понимаю, что мне страшно.

Ужасно страшно.

У меня возьмут кровь. Я это ненавижу, как мало что на свете, потому что обычно мне целую вечность не могут попасть в вену и успевают проколоть в нескольких местах. Потом мне сделают биопсию. Воткнут в шею иглу, чтобы добраться до сердца и вырвать его крошечный кусочек.

Это нужно, чтобы понять, нет ли у меня отторжения.

Но больше всего я боюсь, что все узнают, что я пила. Так и вижу разочарование на лице Келлер. И моих родителей. И Такэру, который уже год ждет новое сердце и в точности выполняет все предписания. Он и сейчас в больнице, ему меняют дозировки.

Я плохой и неблагодарный человек. Мне все говорили, что я должна бережно относиться к полученному от судьбы подарку. А я вместо этого напиваюсь вдрызг с незнакомыми людьми и висну на двери мчащегося на полной скорости автомобиля.

Мы заходим в лабораторию на первом этаже. Кровь для анализа у меня берет Диана. Я знаю эту медсестру, как знаю всех, кто работает в кардиологии. Мы часто встречались в палатах на втором этаже. У нее узкие плечи и нежность боксера.

Диана хватает меня за руку и повязывает жгут чуть ниже плеча.

Ненавижу эти минуты. Ненавижу чувствовать, как набухают вены, ненавижу постукивание чужих пальцев по нежной коже на сгибе