Волчья ягода - Екатерина Мордвинцева

— Ты ошибаешься, — отрезал он, но его голос дрогнул.

— Не ошибаюсь. Я чувствую. — Я положила руку на стол. — Твоя аура, твоя энергия — они меняются, когда ты рядом. Ты можешь врать словами, но не телом. Я вижу, как напрягаются твои плечи, когда я вхожу. Как сжимаются кулаки, когда я сажусь напротив. Как золото появляется в глазах, когда ты злишься — или когда хочешь приблизиться.

— Достаточно, — он встал. — Занятие окончено. Приходи в среду. И держись на расстоянии.

— Не приду, — сказала я, тоже вставая.

— Придёшь. Иначе исключение.

— Исключай. — Я схватила рюкзак. — Я не боюсь тебя, Вадим. И не боюсь твоих угроз. Ты нуждаешься во мне больше, чем я в тебе.

— С чего ты взяла?

— С того, что без меня твоя сущность сходит с ума. Ты сам сказал: мой запах — как наркотик. Если я уйду, ты не сможешь меня забыть. Будешь искать, страдать, терять контроль. А если останусь — у тебя появится шанс научиться контролировать себя. Не меня — себя.

Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ты опасна, — прошептал он.

— Как и ты, — ответила я.

Я вышла из кабинета, не оглядываясь. В коридоре меня душили слёзы. Не от обиды — от бессилия. Он пытался оттолкнуть меня, сделать врагом. Потому что боялся, что я стану слишком близкой.

Но он ошибался. Я не была его врагом. Я была его отражением.

И мы оба это знали.

Домой я вернулась поздно. Алина готовила ужин — гречку с сосисками. В комнате пахло жареным луком и ещё чем-то уютным, почти домашним. Я села на стул, уронила голову на руки.

— Всё плохо? — спросила Алина, помешивая кастрюлю.

— Он объявил мне холодную войну, — глухо ответила я. — Сказал, что если я не буду ходить на его занятия, он добьётся моего исключения. И что должен держаться от меня подальше, потому что я опасна для оборотней.

— А ты опасна?

— Не знаю. Он говорит, что моя эмоциональная аура действует как наркотик. Что он теряет контроль.

— И поэтому он грубил тебе? Чтобы не потерять контроль?

— Похоже на то.

Алина выключила плиту, села напротив.

— Вика, а если он прав? Если ты действительно представляешь для него опасность? Может, лучше уйти?

— Куда? — я подняла голову. — Домой? К родителям, где я буду царапать стены по ночам и пугать их? В другой город, где найдётся другой оборотень, который захочет меня использовать?

— Есть Руслан. Он предлагал помощь.

— Руслан — изгнанник. Я не знаю, кому он служит. Может, он хочет получить меня, чтобы использовать против Вадима.

Алина вздохнула.

— Тогда что ты будешь делать?

— Ходить на его занятия. Но не подчиняться. Пусть он думает, что контролирует меня. А я буду искать слабые места.

— Какие слабые места?

— Например, выясню, почему он так боится привязаться. Что случилось десять лет назад. Кто такая Ирина.

— Ты говорила, она погибла.

— Да. Но я не знаю подробностей. А возможно, в них — ключ к его страху.

Алина покачала головой.

— Ты играешь с огнём.

— Я знаю. Но другого выхода нет.

* * *

Следующие дни превратились в холодную войну.

На парах Вадим игнорировал меня. Не вызывал к доске, не задавал вопросов, не смотрел в мою сторону. Он вёл лекции так, как будто меня не существовало. Если я поднимала руку, он обращался к другому студенту. Если я задавала вопрос после пары, он отвечал односложно и уходил.

Я отвечала тем же. Сидела на задней парте, не поднимала руку, не задерживалась после занятий. Мы стали чужими людьми, которых связывала только фамилия в журнале.

Но по ночам мне снились сны.

Леса, луны, волки. И он — стоящий на коленях, с серебряным кинжалом в руке. Он смотрел на меня и шептал: «Убей меня. Убей, пока я не убил тебя».

А я подходила и брала его за руку. И его пальцы сжимали мои, горячие, дрожащие.

Просыпаясь, я находила свежие царапины на стене. Но их становилось меньше. Может, я училась контролировать себя даже во сне?

На индивидуальных занятиях, которые по приказу декана нельзя было пропускать, Вадим вёл себя формально. Он рассказывал мне теорию — про эмоциональные ауры, про типы оборотней, про историю перевёртышей. Не касался меня. Не подходил ближе чем на два метра.

— Сегодня мы поговорим о регенерации, — говорил он, стоя у доски. — Перевёртыши обладают ускоренным заживлением ран. Порезы затягиваются за минуты, переломы — за часы. Вы замечали это у себя?

— Нет, — отвечала я. — Я не ранилась.

— И не раньте. Это привлечёт внимание.

Сухо. Безэмоционально. Как лекция для бездушной машины.

Я пыталась пробить его броню. Задавала провокационные вопросы:

— Почему вы стали хранителем?

— Это семейная традиция.

— У вас есть семья?

— Была.

— Где они сейчас?

— Не важно.

— А Ирина? Кто она была?

Он замолкал. Его лицо каменело, глаза становились пустыми.

— Это не относится к теме занятия, — отрезал он. — Сосредоточьтесь на материале.

— Я сосредоточена, — не сдавалась я. — Но я хочу знать, кого вы боитесь. Себя? Меня? Или то, что случилось с ней?

— Денисова, — предостерегающе сказал он.

— Что — Денисова? Вы не можете меня исключить. У меня приказ декана о посещении занятий. Вы сами его инициировали.

— Я могу сделать вашу жизнь невыносимой.

— Уже делаете, — усмехнулась я. — Но я не сдамся.

Он отвернулся к окну.

— Занятие окончено.

Я собрала вещи и ушла, чувствуя на спине его взгляд. Он смотрел. Я знала. Через окно, через отражение в стекле. Он следил за каждым моим движением.

* * *

Через неделю такой холодной войны Алина не выдержала.

— Ты невыносима, — заявила она, сидя на подоконнике. — Ты стала как он. Замкнутая, злая, ни с кем не разговариваешь.

— Я разговариваю с тобой.

— С больным трудом. Ты всё время в телефоне, ищешь что-то про оборотней. Ты перестала рисовать. Ты не ходишь на вечеринки. Ты превратилась в тень.

— Я защищаю себя.

— Ты уничтожаешь себя, — возразила Алина. — Посмотри на себя. У тебя круги под глазами, ты не спишь, ты постоянно вздрагиваешь. Это не защита, это паранойя.

Я замолчала. Она была права.

— Алин, а что мне делать? Если я расслаблюсь, я могу навредить. Себе или тебе.

— Ты не навредишь. Ты себя контролируешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я сплю рядом с тобой каждую ночь. Если бы ты царапала стены так сильно, как раньше, я бы проснулась. Но ты больше не царапаешь. Или почти