Огонь. Эйвери и Ривер - Ребекка Яррос

class="p1">Я как безумная следила за ним в соцсетях, наслаждаясь снимками Легаси, которые он выкладывал, видами с пробежек или с веранды. С той веранды, где он признался мне в любви.

Смотреть на эти кадры было больно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с агонией, которая разрывала меня на куски, когда его дом продали.

Я подошла к столу на кухне, чтобы перекусить перед работой, и увидела буклет.

– Пансионат «Ла-Верна»… Что это?

– Реабилитационный центр, – чуть замявшись, сообщила тетя Дон. – Я хотела поговорить с тобой об этом позже. С нами он на поправку не идет; по-моему, твоему отцу нужен более системный подход, более строгое наблюдение.

Он больше так не срывал свою ярость, стал следить за словами, особенно в присутствии тети. Может, Эдди права и без меня ему станет лучше?

– Думаете, это поможет?

Она накрыла мои руки ладонями.

– Да. Не переживай, деньги у меня есть. Мне кажется, вам обоим надо уехать. Ему – в реабилитационный центр, тебе – к мужчине, в которого ты отчаянно влюблена.

Слова встали комом в горле.

– Этот поезд уже ушел.

– Так догони его. У тебя впереди целая жизнь. Дай отцу поправиться. Сейчас он не заслуживает твоей заботы. Рано или поздно ты поймешь, что он – не твоя ответственность, сколько бы ты ни убеждала себя в обратном.

«Эйвери, не говори! Никому не говори!» – всплыли у меня в памяти мамины слова, когда я снова посмотрела на буклет.

– Он никогда не согласится. Его зависимость… он не допустит, чтобы о ней узнали посторонние.

– А вот этот поезд, дорогая моя, уже точно ушел. Вызов «Скорой» и несколько дней в больнице громко о ней заявили. Я правда не понимаю, почему ты не обратилась ко мне раньше.

– Я… он… – Я запнулась. – Я делала это ради мамы. Я боялась, думала, если уеду или привлеку внимание к проблеме, у меня заберут Эдди. Она была совсем малышкой, а я – лишь старшеклассницей.

– Теперь все по-другому. Теперь ты вполне можешь стать опекуном… если, конечно, захочешь. Я всегда буду здесь, и, если ты решишь уехать, позабочусь об Эделин. Как бы то ни было, отец действительно нуждается в лечении.

Я кивнула. Она во всем права. Страх, который долгие годы заставлял меня покрывать отца, больше не имел надо мной власти.

– Ладно, постараюсь с ним поговорить. – Я бросила взгляд на телефон и поняла, что через полчаса пора на работу. – Только сначала переоденусь.

Спустя десять минут я уже шла в гостиную, но остановилась в дверях, потому что до меня донеслись голоса тети и Эделин.

– У них отличная программа для тех, кто хочет поступать на юридический, а кампус просто шикарный, – говорила Эдди.

– Ты молодец, дальновидная. А про местные колледжи не думала? – спросила тетя.

Папа попытался сесть в кровати, и тетя Дон помогла ему, подложив подушку под спину.

Эдди нервно облизала губы, и, прежде чем ответить, бросила беглый взгляд на отца.

– Честно говоря, нет. Я хочу в Колорадо.

Я улыбнулась задумчивой тоске в ее голосе, ее представлениям о мире: открытом, богатом возможностями. Девочка была полна решимости на пути к своей цели. А если уж Эделин что-то задумала, то непременно своего добьется.

– А как насчет Эйвери? – спросил отец, и его взгляд стал таким мягким, каким бывал, когда ему было что-то нужно.

У меня по спине пробежал холодок.

– А что насчет нее? – осторожно спросила Эделин. – Она обожает Колорадо.

– Обожает, но отсюда не уедет. Ее дом здесь, да и твой тоже, хотя я понимаю твое желание расправить крылья. Наш городишко не всем подходит, верно?

– Не всем, – тихо сказала сестра, глядя на свои руки.

– Просто… – Отец покачал головой.

Я ждала продолжения.

– Что? – спросила Эдди совсем упавшим голосом.

– Не ожидал, что ты способна бросить семью.

Нет, только не это.

– Она и не бросает, – возразила тетя.

Поздно. Плечи Эдди поникли.

– Я… никогда об этом не думала.

– А Эйвери, я уверен, думала, – сказал отец и взял ее за руку. – Не знаю, как она сможет жить без тебя.

У меня перед глазами пронеслись все эпизоды, когда он использовал ровно те же слова против меня. Ожившие воспоминания пробудили во мне холодную ярость – я не испытывала такой жгучей злости с той ночи, когда погибла мама.

Для него дело не в семье. Думай он о семье, был бы рад тому, что я остаюсь и забочусь о нем, однако рано или поздно отпустил бы Эделин. Нет, все дело в контроле.

И пора этот контроль у него отобрать.

Я пошла к столику в прихожей и спокойно взяла сложенный вчетверо листок, что дала мне Эделин, затем нашла ручку и вернулась в гостиную. Тетя Дон, склонив голову набок, следила за моими действиями.

– Эйвери?

Не обращая на нее внимания, я устремилась прямиком к отцу.

– Эдди, отойди, – бросила я.

Я даже не посмотрела на нее: все мое внимание было сосредоточено на человеке, который последние десять лет винил в своей слабости именно меня.

– Подпиши, – сказала я, передавая ему ручку и листок.

– Что? – возмутился он, разворачивая бумагу. – Черта с два я это подпишу!

– Подпишешь, – заявила я. – Я забираю Эделин в Колорадо. У нее будет своя жизнь: нормальное детство, пока оно не закончилось, – а когда вырастет, пусть сама решает, кем быть. Она не останется тут у тебя под колпаком, чтобы ты давил ей на чувство вины, заставляя провести всю жизнь в этом доме. Ну уж нет. Подписывай чертову бумажку!

– А ты сдуру ничего не попутала? Она моя дочь! Хочешь уехать? Проваливай, тебя никто не держит. Скатертью дорога. Но она останется.

Он ткнул ручкой в сторону Эделин.

Я села на стул, склонившись как можно ближе, чтобы никто кроме него не услышал.

– Ты подпишешь эту бумагу, или я расскажу ей, из-за чего на самом деле погибла мама.

Он напрягся, а я продолжила:

– Из-за того, что ты обдолбался и сел за руль. Можешь сколько угодно давить на жалость и делать вид, что зависимость у тебя развилась после аварии. Я была достаточно взрослой, чтобы запомнить. Мы жили у бабушки, потому что мама пыталась отрезвить тебя, пока твои коллеги не поняли, во что ты превратился. Я в то время была уже не ребенком и все понимала. Я слышала, что она говорила по телефону. И знала, как ведут себя торчки.

– Ты не посмеешь, – прошептал он, испуганно глядя на меня.

– Еще как посмею. Ради Эделин. Можешь сколько угодно винить нас за то, что мы появились на свет, но ты был