Соперники по любви - Диана Эванс

Я отвечу на все вопросы, — говорит он. — Но не сегодня. Сегодня я хочу сказать одно: у меня есть семья. Я узнал об этом недавно. Я очень зол на себя и на обстоятельства за потерянное время, но я счастлив. Потому что теперь мы вместе и больше никогда не будем прятаться.

Он поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах любовь, гордость и решимость.

— Ксения, — говорит он громко, так, что слышат все. — Я люблю тебя, я люблю нашего сына и я сделаю все, чтобы вы были счастливы.

Я смотрю на него, камеры, на десятки лиц и чувствую, как слезы текут по щекам.

— Я тоже тебя люблю, — говорю я. — Очень сильно люблю.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то свистит, кто-то кричит. Камеры щелкают, не переставая. А Рауль обнимает меня, прямо перед всеми и я чувствую, как его сердце бьется в унисон с моим.

И я понимаю: вот он, наш главный матч и наша главная победа.

Глава 27

Глава 27

Я сижу за столом пресс-конференции и у меня такое чувство, будто я раздетая.

Нет, не так. Будто я раздетая и меня снимают на камеру, а весь мир смотрит и я не могу спрятаться, убежать или сделать вид, что ничего не происходит. Потому что Рауль только что сказал всему миру то, что я боялась сказать ему самому три года.

Мать моего сына. Она моя женщина.

Эти слова висят в воздухе и я чувствую их кожей. Журналисты в зале сначала онемели от шока, а теперь ожили, загудели, как растревоженный улей, и вопросы сыплются со всех сторон, перекрывая друг друга, сливаясь в один сплошной шум, от которого у меня начинает кружиться голова.

— Сеньора Воронова, как давно вы вместе?

— Рауль, почему вы скрывали отношения?

— Где сейчас ребенок?

— Это правда, что вы ушли из спорта из-за беременности?

— Ксения, посмотрите сюда!

Я сижу и смотрю на эти лица, на эти камеры, микрофоны и мне кажется, что я снова на корте, только сейчас нет сетки, судьи, правил, и мячи летят со всех сторон, а я не знаю, как их отбить.

Рука Рауля накрывает мою под столом. Она такая теплая и уверенная. Он не смотрит на меня, он смотрит в зал, улыбается той своей улыбкой, которая сводит с ума всех женщин мира, но я чувствую, как его пальцы сжимают мои и это придает мне сил.

— Давайте по порядку, — говорит он спокойно, и его голос перекрывает шум. — Я обещал ответить на вопросы, но давайте без этого балагана. Поднимайте руки, я буду выбирать.

Журналисты затихают, поднимают руки. Рауль кивает на женщину в первом ряду — пожилую, с седыми волосами, собранными в строгий пучок. Она работает на крупную испанскую газету, я видела ее на многих турнирах.

— Сеньор Ортис, — говорит она медленно, чеканя каждое слово. — Вы только что сообщили миру, что у вас есть сын от Ксении Вороновой. Почему мы узнаем об этом только сейчас? И где был ребенок все это время?

Хороший вопрос. Тот самый вопрос, который будет мучить всех. И у меня нет на него хорошего ответа. Потому что правда слишком простая и слишком глупая: я испугалась. Я испугалась, что он меня не захочет, что он будет со мной из чувства долга, я разрушу его карьеру. Что мой сын вырастет без отца, но с чувством вины за то, что он появился на свет.

Рауль сжимает мою руку под столом и начинает говорить, а я слушаю его голос, такой спокойный, уверенный и не верю своим ушам.

— Я узнал о сыне прошлой ночью, — говорит он, и в зале снова становится тихо. — Да, вы не ослышались. Я узнал о существовании своего ребенка через два года после его рождения и я злюсь. Я очень злюсь на себя, обстоятельства, на то, что потерял два года. Но я не злюсь на Ксению.

— Как вы можете не злиться? — кричат из задних рядов. — Она скрывала от вас ребенка!

Рауль медленно поворачивает голову в сторону крикнувшего, и я вижу, как меняется его лицо. Улыбка исчезает, а глаза становятся холодными. Он смотрит на журналиста так, будто тот только что вышел на корт против него, и сейчас будет короткий разговор без свидетелей.

— Вы задаете мне вопрос о моих чувствах? — говорит он тихо. — О том, имею ли я право злиться на женщину, которая родила моего сына? Которая растила его одна? Которая каждую ночь не спала, когда он болел? Которая отдала ему два года своей жизни, пожертвовав карьерой, славой, всем, что у нее было?

Он делает паузу и в этой паузе я слышу, как бьется мое сердце. Громко, слишком громко.

— Нет, — говорит он. — Я не злюсь, я благодарен. Я благодарен ей за то, что она сохранила ребенка, за то, что растила его с любовью и что сейчас она дала мне шанс. Шанс быть отцом и быть рядом. И я воспользуюсь этим шансом. Сделаю все, чтобы стать достойным этого.

Я смотрю на него и не верю своим глазам. Он защищает меня перед всем миром. Перед журналистами, которые только и ждут, чтобы разорвать нас на части. Он встает на мою сторону, хотя я этого не заслуживаю.

— Ксения, — голос другого журналиста вырывает меня из оцепенения. — Вы хотели бы что-то добавить?

Я смотрю на камеры, на незнакомые лица, Рауля, который смотрит на меня с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. И я понимаю: врать больше нельзя. Прятаться больше нельзя. Пора сказать правду, всю правду, какую бы боль она ни причинила.

— Я боялась, — говорю я, и мой голос звучит тихо, но в тишине зала его слышно всем. — Я боялась сказать ему. Боялась, что он бросит карьеру, что будет со мной из чувства долга и что возненавидит меня за то, что я сломала ему жизнь. Я думала, что так будет лучше для него и всех нас.

Я замолкаю, потому что горло перехватывает, и если я скажу еще слово, то точно разревусь. Рауль поднимает нашу соединенную руку и подносит к губам. Медленно целует,