Наследник - Яна Голд

Когда впереди показались знакомые очертания белоснежной виллы, я почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Дом семьи Рошфор выглядел по-прежнему величественно и красиво, но атмосфера вокруг ощущалась совсем иной. Молчаливой и замершей. Не спасала даже буйная зелень ухоженного сада, в которой всегда было слишком много жизни.

В первый мой визит здесь была суета, сейчас же нас никто не встречал.

Марк притормозил у парадного входа, заглушил двигатель, и, глубоко вздохнув, вышел из машины. Мне бы хотелось передать ему частичку своих сил, но все, что я могла сделать – это просто быть рядом.

Едва мы переступили порог, нас окутала почти гробовая тишина. Обычно оживленный дом Рошфоров притих в ожидании своей дальнейшей участи. Я прислушалась. В просторном холле ни души, но где-то поблизости были люди.

– Кажется, в гостиной кто-то плачет, – тихо сказала я.

Марк кивнул и уверенно пошел вглубь дома. Я последовала за ним, с каждым шагом умоляя всевышнего дать нам сил, чтобы выдержать все испытания.

На пороге малой гостиной я замерла за спиной Марка, сделала глубокий вдох, прикрыв глаза, и лишь затем шагнула навстречу чужому горю.

На диване сидела Камилла. Точнее то, что осталось от ее былого величия. Женщина, которая смотрела на меня свысока и совсем не стеснялась выражать непоколебимую уверенность в собственном превосходстве, сейчас была совершенно разбита.

Ее плечи содрогались от рыданий. Идеально уложенные волосы растрепались, макияж растекся темными дорожками по щекам, а элегантный костюм был измят, будто она провела в нем всю ночь где-то на вокзале.

Горе неприглядно. Камилла не пыталась казаться краше и едва ли кто-то мог усомниться в ее искренности. Такое не сыграешь. И уж точно никому не пожелаешь оказаться на ее месте. Какой бы стервозной ни была эта женщина, сейчас же она не вызывала у меня ничего, кроме жалости и сочувствия.

Помимо Камиллы в гостиной находился Адриан. Видимо, ему позвонили первым, и он успел приехать из Монако чуть раньше нас.

Адриан не сидел рядом с матерью, пытаясь ее утешить. Он, судя по всему, взял на себя другую функцию – продолжил вместо Камиллы методично обзванивать знакомых, которые могли знать, где сейчас Феликс.

– Si vous entendez quelque chose, appelez-moi immédiatement14, – сказал он в трубку напряженным голосом.

Заметив нас, Адриан коротко кивнул, не прерывая разговора, и снова отвернулся к окну.

– Вы же звонили отцу? – без предисловий уточнил Марк, обращаясь к мачехе.

Камилла подняла на него заплаканные глаза, но не успела ничего сказать. Завершив вызов, в диалог вмешался Адриан и ответил вместо нее:

– Естественно. С утра он недоступен. Телефон выключен или разряжен.

Марк подошел ближе к дивану, где сидела Камилла, и присел перед ней на корточки, пытаясь поймать ее взгляд.

– Камилла, – позвал он, настойчиво привлекая ее внимание. – Мне нужно знать все подробности. Что именно произошло? Когда вы в последний раз видели отца?

Камилла подняла на него красные, опухшие от слез глаза и попыталась взять себя в руки. Она судорожно всхлипнула, провела дрожащими пальцами по лицу, размазав остатки макияжа еще сильнее.

– Позавчера все гости разъехались после помолвки, – начала она дрожащим голосом. – Я тоже… Уехала на пару дней в наш офис в Париже… Мы готовим спецпроект к столетию дома. Вчера вечером я позвонила Феликсу, но он не ответил. Я закрутилась в делах, и не обратила на это внимания. Написала ему перед сном… Он так и не прочитал…

Она всхлипнула, прерывая свой рассказ. Марк не подгонял ее. Просто терпеливо ждал, когда она сможет продолжить.

– А когда вернулась… – попыталась договорить Камилла.

Но так и не смогла закончить фразу. Снова расплакалась, закрывая лицо руками. Худенькие плечи Камиллы сотрясались от рыданий, и чем дольше я на это смотрела, тем сильнее сжималось мое сердце.

Все обиды были забыты. Да и о каких обидах может идти речь, когда сильная женщина оказалась вдруг сломлена? Я не была злопамятной, чтобы торжествовать, глядя на ее горе.

– А когда вернулась, нигде не нашла отца, – продолжил за нее Адриан. – Его телефон уже был недоступен, а слуги сказали, что не видели его со вчерашнего утра. Вот мама и забила тревогу.

– А они ничего подозрительного не заметили в поведении Феликса? – нахмурившись, вмешалась я. – Может он как-то чувствовал себя плохо, пил таблетки с утра… Или что-то такое.

Задав вопрос, я притихла. По взглядам, устремленным на меня, показалось, что я не имею права голоса в этой семье и уж тем более не должна совать свой нос в дела Рошфоров. Однако сказанного не воротишь.

– Хороший вопрос. Кто из слуг видел Феликса последним? – спросил Марк у Адриана.

– Мадам Дюваль, – слабо ответила Камилла, подавив очередное всхлипывание.

– И Дафна, – сказал Адриан. – Сейчас позову их.

Он вышел из гостиной и вернулся через пару минут в сопровождении двух женщин. Домоправительница выглядела бледной, но собранной. Дафна же, всегда улыбчивая, душевная и пышущая здоровьем, сейчас была явно напугана и растеряна.

– Расскажите нам все по порядку, – велел Марк, поднявшись на ноги. – Что вы видели вчера утром?

Он расположился в массивном кресле и указал женщинам на свободный диван, предлагая присесть.

Мадам Дюваль аккуратно разместилась на краю дивана и сцепила руки на коленях, набирая в грудь побольше воздуха.

– Nous avons servi le petit-déjeuner comme d'habitude, à six heures du matin15, – начала она по-французски ровным, но уж слишком медленным тоном.

Пока домоправительница вспоминала события прошлого утра, моей руки коснулся Адриан и тихо шепнул на ухо:

– Теона, присаживайся на диван. Тебе сейчас нельзя переутомляться.

Я кивнула ему и села рядом со всхлипывающей Камиллой. Впрочем, она в данный момент настолько была потрясена, что не обратила на меня никакого внимания.

– Мадам Дюваль, говорите на английском, пожалуйста, – попросил Марк, хотя из всех присутствующих не знала французский только я.

– Мсье Рошфор выпил кофе, съел омлет с сыром, – нехотя перешла на английский мадам Дюваль. – От газеты отказался, в остальном выглядел как обычно.

– Через полчаса я убрала посуду со стола, – подхватила Дафна, нервно теребя край передника. – Мсье Рошфора в столовой уже не было. Где-то