Измена. На острие боли - Виктория Снежинская

Слёзы текли по её щекам. Я вытирал их — ладонями, губами.

— Это — другой раз. Другие обстоятельства. Другие мы.

— А если...

— Нет «если». Мы справимся. Вместе.

ОКСАНА

Он держал меня.

Крепко, надёжно. Как тогда — в другой жизни. Как я мечтала — все эти пятнадцать лет.

— Я рядом, — говорил он. — Слышишь? Каждый день, каждую ночь. Каждый визит к врачу, каждое обследование. Ты не будешь одна. Никогда больше.

Я плакала.

Не от страха — от облегчения. От того, что он здесь. Что не сбежал. Что сказал — «вместе».

— А если ребёнок... — я не могла закончить.

— Тогда мы справимся с этим тоже. Вместе. Но пока — не думай о плохом. Думай о хорошем.

— О каком хорошем?

Он отстранился. Посмотрел мне в глаза.

— О том, что у нас будет семья. Настоящая. Та, которую у нас украли пятнадцать лет назад.

Семья.

Слово — забытое, страшное, желанное.

— Я не умею, — сказала я. — Быть семьёй. Никогда не было.

— Научимся. Оба. С нуля.

Он опустился на колени. Передо мной — во второй раз за эти недели.

— Оксана. Я любил тебя — всегда. Даже когда думал, что ненавижу. Даже когда верил, что ты мертва. Ты — единственная женщина, которая была — моей. По-настоящему.

Его руки — на моих. Тёплые, живые.

— Выходи за меня. Снова. По-настоящему.

Я смотрела на него. На этого человека, который причинил мне столько боли. Который — сам страдал не меньше.

— Мы уже женаты, — сказала я. — Формально. Развода не было.

— Тогда — обновим. Клятвы, кольца, всё. Как в первый раз. Только — лучше.

— Почему — лучше?

— Потому что теперь мы знаем. Цену потери. Цену лжи. Цену правды. Мы — не те дети, которые женились пятнадцать лет назад. Мы — взрослые. Битые. Но — живые.

АЛЕКСАНДР

Она молчала.

Долго — целую вечность. Я стоял на коленях, держал её руки и ждал.

Ждал приговора. Жизни или смерти.

— Да, — сказала она наконец.

Одно слово. Тихое, почти неслышное.

— Что?

— Да. Выйду. Снова. По-настоящему.

Я вскочил. Подхватил её — на руки, как тогда, когда носил через порог нашей первой квартиры.

— Саша! Поставь! Я тяжёлая!

— Не тяжелее, чем пятнадцать лет назад.

— Я постарела!

— И я. Мы — подходящая пара.

Она смеялась. Сквозь слёзы, сквозь страх, сквозь всё — смеялась.

Первый раз за долгое время — я слышал её смех.

Тот самый. Который помнил. Который снился.

Мой воробей.

Мой.

Наконец-то — мой.

ОКСАНА

Мы встретили Новый год вдвоём.

Без телевизора, без шампанского, без оливье. Просто — сидели у окна, смотрели на фейерверки и держались за руки.

— Двадцать шестой год, — сказала я. — Странно звучит.

— Будущее.

— Да. Будущее.

За окном — Москва взрывалась салютами. Люди кричали, пели, поздравляли друг друга.

А мы — молчали.

Потому что слова — не нужны. Когда рядом — тот, кто понимает без слов.

— Боишься? — спросил он.

— Да. А ты?

— До ужаса.

— Тогда мы — подходящая пара.

Он засмеялся. Обнял меня — крепко, так, что я чувствовала его сердце. Оно билось быстро, громко.

Как моё.

Как — наверное — то маленькое, которое только начинало биться внутри.

— С Новым годом, воробей.

— С Новым годом, великан.

Он замер.

— Ты помнишь.

— Всё помню. Каждый день, каждое слово, каждый поцелуй. Память — единственное, что у меня было. Там.

— Теперь — у тебя есть больше.

— Да. Теперь — есть.

АЛЕКСАНДР

Куранты пробили двенадцать.

Первого января две тысячи двадцать шестого года — мы целовались.

Долго, медленно. Не с голодом — с нежностью. С обещанием, которое не нужно произносить вслух.

Я буду рядом.

Всегда.

Что бы ни случилось.

— Нам нужно к врачу, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга. — Как можно скорее.

— Завтра. Сегодня — отдыхаем.

— Я не смогу уснуть.

— Тогда будем не спать — вместе.

Мы легли на диван — она, прижавшись ко мне, я — обнимая её. Как раньше. Как тогда, в нашей маленькой квартире, когда мир был простым.

Мир не стал проще. Но — стал другим.

Лучше?

Не знаю.

Настоящим — точно.

ОКСАНА

Я не спала.

Лежала, слушала его дыхание — ровное, глубокое. Он уснул — впервые за недели, наверное. Спокойно, без кошмаров.

А я — думала.

О ребёнке, который рос внутри. О том, каким он будет. О том, что может пойти не так — и что может пойти правильно.

Страх никуда не делся. Он был — как фон, как шум города за окном. Постоянный, привычный.

Но рядом с ним — появилось другое.

Надежда.

Маленькая, хрупкая. Как тот ребёнок, который был — Алёша. Как тот, который будет — если повезёт.

— Я постараюсь, — прошептала я. Не ему — себе. Или — тому, кто слушает. Если слушает. — Постараюсь быть хорошей матерью. На этот раз — по-настоящему.

Рука легла на живот. Плоский ещё, обычный. Но — внутри.

Жизнь.

Новая.

Наша.

АЛЕКСАНДР

Утро первого января — серое, снежное.

Я проснулся от её взгляда. Она сидела рядом, смотрела на меня.

— Доброе утро.

— Доброе, — она улыбнулась. Мягко, почти нежно. — Ты храпишь.

— Не храплю.

— Храпишь. Но — тихо. Терпимо.

Я рассмеялся. Притянул её к себе.

— Привыкай.

— Уже.

Мы лежали — молча, обнявшись. За окном — просыпалась Москва. Медленно, лениво, похмельно.

— Нужно позвонить Марго, — сказала она. — Рассказать.

— И моему юристу. Развод с Элиной — нужно ускорить.

— И врачу.

— И врачу.

Список дел — длинный. Но — другой. Не про месть, не про разрушение.

Про строительство.

— С чего начнём? — спросила она.

— С завтрака. Ты должна нормально есть.

— Я не голодна.

— Неважно. Теперь — ешь за двоих.

Она закатила глаза. Но — улыбалась.

Моя Оксана. Моя жена. Мать моего ребёнка — погибшего и будущего.

Моя.

ОКСАНА

Мы позавтракали в маленьком кафе за углом.

Единственном открытом — первого января. Пустом, тихом. Официантка — сонная, с остатками новогоднего макияжа — принесла кофе и блины.

Я не пила кофе. Саша — тоже, за компанию.

— Нужно придумать имя, — сказал он вдруг.

— Рано.

— Почему?

— Потому что... — я замолчала. Потому что страшно? Потому что — вдруг?

— Потому что примета?

— Да.

— Тогда — не будем. Пока. Но потом — вместе.

Вместе.

Это слово — как заклинание. Он повторял его снова и снова. Как будто боялся — что я не верю.

Я не верила.

Ещё нет.

Но — хотела.

Знаете, что такое прощение?

Не