Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— Да как же… с ним-то? С ведьмаком-то? — зашептала маменька, пятясь к печи и со страхом глядя на Арсения.

Арсений наконец шагнул вперёд. Тяжёлые сапоги глухо стукнули по половицам. Он не стал кланяться, но голос его прозвучал неожиданно мягко, с глубоким, утробным уважением:

— Справная вы женщина, Елена свет Дмитриевна. О дочери печётесь, то свято. Только зря вы меня в лиходеи пишите. Был бы я ей враг — давно бы урал её прибрал, ещё на тракте. Я её не губить веду — я её оберегать стану. Дорогу к батюшке вашему знаю только я. А Аглая… она мне там нужна. Без её глаза, без её сердца живого я Хозяйку не пройму. Мы вдвоём пойдём, матушка. И вдвоём вернёмся, батюшку под руки приведя. Так надо. Лучше так будет. Поверьте.

Маменька переводила взгляд с Арсения — сурового, нездешнего, но говорящего дело — на Аглаю, в чьих глазах горела упрямая, не девичья сила. Она шмыгнула носом, утёрла концом платка набежавшую слезу. Страх перед тайгой и колдовством ещё бился в её груди, но материнское чутьё подсказало: дочку теперь не удержать, она переродилась, стала другой. И ведьмак этот — её единственная защита.

— Господи… Спаси и помилуй, — выдохнула маменька, оседая на лавку. — Идите уж… Идолы проклятые. Живыми только вернитесь.

Вдруг из-за печного выступа, где пахло сухим навозом и старой золой, донеслось шуршание. Аглая замерла.

Из тёмной щели высунулся крошечный, с кулачок, нос. Мохнатый, с седой соломенной бородой. Домовой долго водил бусинками-глазами по мешкам, по узелку, потом воззрился на девку. Заговорил тихо, шелестяще, словно сухая листва в водосточной трубе:

— Ленты… гребни… мёд… К Самой собрались, горемычные. Ох, девка, ох, ведьмак… Знаете, за какой край дёргаете. А может, и не знаете. Но ладно делаете. Правильно. Она — царица под землёй, над землёй — хозяйка. К ней с поклоном надо, с лаской. Не с ружьём-самопалом, не с кайлом железным. С лентами. С уважением… Тогда, глядишь, выслушает. Глядишь, отпустит. Глядишь, не заберёт в камень.

Существо вздохнуло, шмыгнуло носом:

— А может, и заберёт… Но по-доброму. Не в смерть лютую, не в тлен гнилой. В память заберёт. В сказку. В вечность каменную… Ох, ведаете, что творите. Ладно, ладно…

Шорох стих. Домовой ушёл в подпечье, словно сок сквозь землю просочился. Аглая постояла, глядя на пустой угол, перекрестилась по старой привычке этого тела, затянула узел на мешке и шагнула к выходу.

Ведьмак перевёл свой тяжёлый взгляд на матушку и вдруг глухо произнёс:

— Вот что, Елена Дмитриевна. Коли почуешь неладное, али тень какая у забора мелькнёт, али в лесу за калиткой заухает не по-птичьи — не сиди здесь. Хватай платок да беги в мою избу. Дверь там не запирается, а на пороге черта резана. В саму избу ни одна тварь лесная, ни один чужак без спросу не войдёт, ослепнет на пороге. Там сиди и жди нас. Сбережёт тебя мой дом.

Маменька испуганно кивнула, ещё плотнее закопавшись в шаль, но в глазах её мелькнула слабая благодарность. Напоследок она мелко закрестила их спины.

— Пора, Аглаюшка.

Они вышли за калитку. Тайга обступила их сразу. Молчаливая, бездонная, сырая стена вековых лиственниц и кедров. Она не радовалась пришельцам и не грозила им — она просто ждала. Знала, глухая: рано или поздно все приходят сюда. И эти, и те, кто был до них, и те, кто придёт после.

Аглая покрепче перехватила лямку мешка и пошла след в след за ведьмаком. Мешок давил на плечи тяжестью ржаного хлеба и шёлковых лент.

Глава 15. Трое камне.

Дорога по каменистой тропе тянулась медленно, точно застывающая смола.Подымались долго тропа узкая пока не набрели на пещеру.

— Все сказал купец встаем на ночлег здесь. Казаки хмуро согласились.

В пещерке оказалось светло, свет струился прямиком из стен — слабый, мертвенно-зелёный, живой. Он не давал тепла, но и не холодил кожу, он просто препарировал темноту. Казалось, пещера дышит глубоко, утробно. Казалось, сама гора смотрела на пришлых людей сквозь каменные поры. Ждала.

Купец Ветров сидел у стены, до боли сжимая в кулаке обломок малахита. Смотрел на него долго, не мигая, точно пытался прочесть в тёмных узорах свою судьбу. Потом тяжело поднял голову, огляделся. Казаки расположились кто где, сморенные неподъёмной усталостью.Захар волк затих у самого входа, положив ладонь на затвор. Молодой казак Егорка приткнулся плечом к Ваське. Мальчишка дурачок устроился посреди пещеры — улыбался и ловил пальцами зелёные блики, будто видел что-то невыразимо прекрасное.

— Спать, — глухо скомандовал Ветров, и голос его разбился о каменные своды. — Утром пойдём дальше. Наверх, к вершине.

Никто не ответил. Никто не помыслил возразить. Люди просто повалились на камни — кто на пустой мешок, кто на изодранную холстину, кто прямо в серую пыль. И заснули. Тяжело, глухо, без сновидений. Как убитые.

Не спали только трое.

Захар— тот, что вечно зыркал волком и держал руку на кривом ноже за поясом. Ржавый — с сухими, цепкими пальцами, привыкшими к винтовочному ложу. И немой громила с тяжёлым колуном — человек без прошлого и без голоса.

Они сидели плечом к плечу и смотрели на свет. Сон не шёл к ним. Не потому, что у них не гнулись спины, а потому, что зелёное сияние стен забиралось под веки. Оно манило. Звало. Тянуло за жилы. Ложилось в уши вкрадчивым шёпотом:«Идите… Здесь… Рядом. Всё ваше. Только протяни руку — и бери».

Ржавый поднялся первым. Мягко, по-разбойничьи, чтобы не звякнуть пряжкой. Посмотрел на спящего купца, на затихших казаков. Потом повернулся к стене. Живой изумрудный свет изливался из глубокой трещины. Она уходила вглубь хребта, извилистая, узкая, но там, в этой черноте, сияние было гуще, жирнее.

Он сделал шаг. Заглянул в расселину — и замер, забыв выдохнуть.

Там, внизу, угадывался проход. Притиснувшись, протиснуться можно. Спуск вёл в самое нутро, в глухое сердце горы. И там, за каменными поворотами, что-то полыхало, переливалось, брызгало искрами. Как вода под полуденным солнцем. Как звёздная россыпь в августовскую ночь. Как чистое, нецелованное золото.

Ржавый обернулся. Захар уже стоял позади, дыша в затылок. Глаза его сделались круглыми, жадными, как у голодного зверя, почуявшего кровь.

— Там… — едва слышно выдохнул охотник, и губы его затряслись. — Там камни. Море камней. Жилы голые наружу вышли. Я вижу…

— Брать надо, — оскалился каторжанин, перехватив нож. — Пока купец дрыхнет, пока казаки носами свистят. Возьмём сколько унесём — и