Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— А немой? — охотник кивнул на громилу.

Тот уже вырос из темноты. Стоял, нависая над ними, глядел в проход. Молчал, но в его тёмных, налитых дурной силой глазах горел тот же зелёный огонь. Он тоже хотел. Тоже видел.

— И этот с нами, — отрезал каторжанин. — Силы в нём на троих. Понесёт мешки, спина не переломится. А на воле разделим. На троих и разделим.

Ржавый кивнул. Немой повёл массивным подбородком. И они пошли. Один за другим, по-гусиному, нырнули в трещину. В темноту. В свет. Не оглядываясь на оставшихся у костра. Не думая о том, что ждёт впереди. Позабыв имена и Бога. Только вперёд, туда, где блестело.

Проход стискивал рёбра. Камни были скользкими, холодными, они царапали плечи через сукно, рвали рубахи. Но трое продвигались упрямо, не замечая боли. Свет становился ярче, плотнее, он уже не просто светил — он грел, давил на темя. Наконец скалы расступились.

Они вышли в подземный чертог.

Зал был огромным, круглым, как чаша великана. Стены уходили вверх изысканными узорами малахита — зелёного, с тяжёлыми чёрными завитками. Пол под ногами отливал кровавой яшмой с молочными прожилками. Потолок терялся в кромешной вышине. А посреди зала громоздилась она — Россыпь. Повсюду лежали груды, целые курганы самоцветов. Горный хрусталь, багряный родонит, искристые аметисты, тяжёлые топазы… Всё, что веками копила земля в своих потаённых сундуках. Всё, за что люди испокон веков убивали и умирали.

Архип охнул, подкосились ноги. Он упал на колени прямо в самоцветное крошево, запустил пальцы в камни по самые запястья. Камни шуршали, пересыпались, ласкали кожу — тёплые, маслянистые, настоящие.

— Господи… — хрипел он, глотая слёзы. — Господи, да за это всю убогую жизнь разом простить можно… Это же наше… Всё наше!

Ржавый стоял рядом, точно громом поражённый. Не двигался, боялся пошевелиться, чуя душой какую-то засаду, какой-то страшный подвох, которого не мог объяснить его охотничий разум. А каторжанин уже грёб. Пихал камни горстями в карманы, за пазуху, сыпал в шапку, безумно, утробно смеясь. Так смеются те, кто нашёл земной рай, но навсегда потерял человеческий рассудок.

Немой громила остался у входа. Он не бросился к богатству. Он смотрел мимо золотого блеска, туда, где за самоцветными курганами, в самой глубине чертога, шевельнулась тяжёлая тьма. Он крепче перехватил топорище, шагнул вперёд, заслоняя собой товарищей — неуклюже, слепо, как привык защищать. Как преданный пёс. Как воин.

И тогда свет в зале изменился.

Он сделался мягким, густым, точно враз затеплились тысячи восковых свечей. Тьма в глубине зала раздвинулась, и из неё неспешно вышла она.

Хозяйка.

Высокая, статная, гибкая, точно молодая лиственница. Платье на ней было из тончайшего шелкового малахита, и узоры на нём переливались при каждом шаге. Волосы — длинные, до самых пят, цвета лесного мха и весенней травы. А глаза… глаза её были как два бездонных изумруда. Холодные, вечные, не знающие человеческой жалости, но и не злые. Пронзительные глаза самой земли.

Она стояла и смотрела. Долго, молча. На троих незваных гостей. На каторжника, на охотника, на немого. Потом её губы тронула кривая, тонкая улыбка. Так улыбается хозяйка дома, которая долго ждала гостей и наконец дождалась.

— Здравствуйте, — промолвила она. Голос её прозвучал низко, ровно, точно вода журчала по гальке или перекатывались подземные пласты. — Гости мои. Незваные, нежёные, а всё ж — гости. Проходите. Отдохните с дальней дороги.

Архип замер. Пальцы так и остались зажатыми в горсти аметистов. Он снизу вверх уставился на неё, и облик его исказился от ужаса.

— Ты… ты кто? — просипел он.

— Хозяйка, — просто ответила женщина. — Медной горы владычица. Я здесь живу. Давно. Так давно, что и гор этих поверх меня ещё не было. А вы пришли. Без спросу, без земного поклона, без уважения. С ножами, с пищалями, с чёрной жадностью в утробе. Но закон есть закон — гостей не гоню. Садитесь. Отдохните.

Она повела тонкой рукой, и прямо из яшмового пола с сухим треском выросли три кресла — резные, малахитовые, дивной работы. Архип затравленно огляделся. Ноги его вдруг налились свинцом, присохли к полу, точно пустили корни в глубину скалы. Земля больше не пускала его назад.

Ржавый сел первым — медленно, покорно, будто его опустила на сиденье чужая невидимая ладонь. Немой опустился следом. Архип сел последним, так и не сумев разжать пальцы, намертво склеившиеся вокруг ворованных камней.

— Угощайтесь, — тихо пропела Хозяйка.

Перед ними возник тяжёлый каменный стол, заставленный яствами. Душистый мёд в сотах, пышный хлеб, тёмные лесные ягоды, кубки с тёмным хмельным вином. Всё как у людей. Всё как в старой сказке.

— Ешьте, — ласково говорила она, обходя стол. — Пейте, не бойтесь. Я не убиваю просто так. Я не злая. Я лишь своё берегу. Я жду тех, кто с поклоном придёт. А вы пока отдохните.

Архип смотрел на еду, но в горле у него пересохло. Он хотел закричать, хотел выбросить эти проклятые самоцветы и бежать, но рука сама — помимо его воли — потянулась к чаше. Пальцы поднесли вино к губам. Вино оказалось сладким, густым, с привкусом сосновой смолы и земли. Он сделал глоток, и в ту же секунду почувствовал, как внутри него гаснет что-то человеческое. Медленно, как догорающая свечка на ветру, уходила злость, уходила жадность, оставляя лишь пустоту.

— Вот и ладно, — кивнула Хозяйка. — Пейте. Слушайте. Я расскажу вам про эти горы. Про камни, что в них сокрыты. Про людей, которые до вас приходили, искали богатства… Нашли. И остались здесь. Навсегда.

Она говорила долго, монотонно, певуче. Голос её убаюкивал, тёк, как подземная река. И чем дольше они слушали её сказ, тем тяжелее становились их руки. Тем холоднее делались лица. Тем реже бились сердца.

— Ты… — Архип попытался рвануться вверх, но спина уже не слушалась. — Что ты… с нами делаешь, ведьма?..

— Ничего, — искренне удивилась Хозяйка. — Вы ведь получили то, за чем шли. Камень теперь ваш. Насовсем. Вы остаётесь в горе. В малахите, в яшме, в вечности. Станете частью меня, частью этих хребтов. Это не смерть, глупые. Это покой. Это ваш новый дом.

Она улыбнулась, и в её изумрудных глазах мелькнуло что-то похожее на древнюю, нечеловеческую тоску. Понимание.

Архип перевёл взгляд на свои руки. Кожа на них посерела, пошла мелкими прожилками, пальцы огрубели и превратились в монолитные серые наросты, намертво сросшиеся с подлокотниками кресла. Он попытался крикнуть — но из горла вылетел лишь сухой