Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

хруст ломающегося сланца. Камень полз выше — по предплечьям, по груди, стягивая шею. Вот он добрался до подбородка, залил губы, застеклил безумные глаза. Каторжанин затих, превратившись в зелёную статую с застывшим на лице ужасом.

Ржавый каменел рядом — тихо, без борьбы. В его остекленевшем взоре не было злобы, только бесконечная, вековая усталость человека, который наконец-то дошёл до конца своего пути. Он застыл мягко, словно просто уснул под рассказ Хозяйки.

Немой громила остался сидеть прямо. Он не прикоснулся ни к вину, ни к хлебу. Он сидел, положив каменные ладони на рукоять своего топора, и до последнего мгновения смотрел на Хозяйку Медной горы — прямо, не мигая, как верный страж, выполняющий свой последний долг.

Она подошла к нему, коснулась ладонью его уже каменеющего плеча:

— Ты — воин. Ты — верный. В тебе не было чёрной жажды, ты лишь прикрыть их хотел. Вижу твоё сердце. Тебе не будет муки. Ты не умрёшь — ты просто останешься здесь. Будешь стоять у моих ворот вечным стражем, вечной памятью о чести.

Немой посмотрел на неё в последний раз. Из его груди вырвался глубокий, прощальный хрип — единственный звук, который он издал за всю свою жизнь. Каменный узор поднялся к его шее, залил широкое лицо, запечатал губы.

Трое пришельцев остались в зале. Три безупречные малахитовые статуи посреди несметных богатств.

Хозяйка вздохнула, платье её шелестело по яшмовому полу, когда она уходила обратно во тьму. Чертог снова погрузился в мертвенно-зелёную, неподвижную тишину. Гора приняла свою дань.

Гдава16. Пропажа.

Утро в пещере не принесло солнца — только зелёный свет стен стал как будто грязнее, смешавшись с сизым предрассветным туманом, поползшим из расселин.

Купец Ветров открыл глаза первым. Сердце заколотилось тяжело, смутно, предчувствуя неладное. Он резко сел на лавке каменного выступа, огляделся.

— Вставать! — рявкнул он, пиная ногой сухой мешок. — Пора!

Казаки зашевелились. Васька поднялся, хмурый, потирая затекшую шею. Молодой Егорка вскочил, испуганно моргая.Но три места у дальней стены пустовали. Холстины лежали брошенными, а тяжёлый колун немого громилы исчез.

Ветров бросился к трещине. Посмотрел на примятую пыль, на свежие царапины ногтей на камнях. Лицо его налилось дурной, багровой кровью.

— Ушли, сукины сыны! — купец закричал так, что с потолка пещеры посыпалась мелкая каменная крошка. Он топал сапогами, брызжа слюной, матерился грязно, по-ярмарочному. — Обокрасть меня вздумали! Тайком, крысы каторжные, золото моё вынести решили! Волки! Тати! Вовек не прощу!

Васька подошел к расколотой скале, присел на корточки, потрогал холодный след. Глаза казака сузились. Он поднял голову на купца, и в голосе его не было страха — только глубокая, вековая усталость.

— Не ругайся, Илья Петрович. Зря горло дерёшь. Не золото они унесли.

— Что ты мелешь, дурень?! — повернулся к нему Ветров, сжимая кулаки.

— Не уйдём сейчас — завтра нас с Егоркой искать некому будет. Пойдём назад, к станице. К лешему золото твое, жизнь дороже.

Егорка сжался, испуганно переводя взгляд с казака на купца, его руки на затворе ружья мелко дрожали.

Ветров посмотрел на них, и в глазах его загорелся тот самый безумный, сухой огонёк, как людей, потерявших разум от жадности. Он выпрямился, упрямо выставив подбородок.

— Возвращаться? — тихо, с шипением переспросил купец. — Назад? С пустыми руками? Чтобы в Станице надо мной со смеху дохли? Чтобы должником по миру пустили? Нет! Я до этой горы полжизни шёл. Камни эти — мои! Золото — моё! Я его из-под земли зубами выгрызу, а найду! А вы… — он ткнул толстым пальцем в грудь Ваське. — Вы можете проваливать! Трусы бабьи! Бегите к своей станице, юбки бабьи целуйте! Мне чужого не надо, я один пойду! Один всё заберу!

Он рванул с пола свой мешок, неловко вскинул его на плечо и, тяжело дыша, зашагал прямо вглубь пещеры, к дальнему проходу, ведущему наверх, к вершине. Даже не оглянулся.

Васька посмотрел ему вслед. Плюнул в зелёную каменную пыль.

— Эх, голова твоя дурная, купец… — горько выдохнул он.

— Дядька Вась… — робко позвал Егорка, прижимаясь к плечу старшего. — Что делать-то? Нежто бросим его? Пропадёт ведь. И мы без него заплутаем.

Васька долго молчал, слушая, как удаляются тяжёлые шаги Ветрова. Потом тяжело вздохнул, проверил затвор и угрюмо бросил:

— Не бросишь. Мы казаки, а не волки, чтоб раненых да бесноватых в лесу оставлять. Да и перед Богом отвечать придётся. Пошли, Егорка. Держи ружье наготове.

Они подхватили упирающегося Егорку, который всё оглядывался на трещину в стене, и пошли следом за купцом. Вглубь горы. Туда, откуда уже тянуло ледяным, мёртвым ветром вершин.

Глава 17. Искры на камне.

Они вышли из избы на самом рассвете, когда сизый туман ещё лежал тяжёлым пластом на калитке и прижимал к земле жухлую таёжную траву. Ждать урочного часа не стоило — урал не прощал промедления. Искать отряд по реке, которой ушли казаки, они бы не смогли, а потому Арсений сразу свернул с наезженной колеи под глухую, неприветливую сень вековых лиственниц.

Лес начал меняться ближе к полудню. Аглая почувствовала это раньше, чем увидела. Что-то дрогнуло в сыром воздухе — тонко, неуловимо, точно кто-то невидимый прошёл между сосен и задел натянутую жилу. Лес — до этого молчаливый, ровный, привычно-глухой — вдруг стал другим. Он сощурился. Он смотрел. Он слушал. Он ждал.

Арсений остановился как вкопанный на небольшой, поросшей брусничником прогалине. Опустил тяжёлый мешок на кукушкин мох, выпрямился, уставившись в непроглядную, заваленную буреломом чащу. Ведьмак знал: чтобы нагнать отряд, нельзя идти обычным трактом — нужно просить лесные силы о помощи. Он решил обратиться напрямую к лесному духу, истинному хозяину этих мест, чтобы тот вывел их к первой таёжной стоянке самым коротким, тайным путём.

Арсений обернулся к Аглае, и оба его глаза — и тёплый карий, и мёртвый болотный — сузились:

— Дальше — его земля. Лешего. Надо поклониться, уважить Старика. Иначе не пропустит.

Аглая понимающе кивнула. За эти недели две её памяти окончательно спаялись, сварились в одном горниле. Граница между ними стёрлась, заросла травой. Не было больше двух разных душ. Они стали одним целым, единой женщиной, которая теперь знала всё о тектонических сдвигах, минералах и одновременно всем сердцем любила своего нового отца.

Она сняла с плеч мешок, развязала холстину и достала дары для лесного духа. Круглый, мягкий ржаной каравай с хрустящей корочкой и кусок от сахарной головы — белой, твёрдой, как речной лёд. Ведьмак бережно взял дары, отнёс к замшелому пню, отступил на три шага и поклонился в пояс. Аглая встала плечом к плечу, заговорив ласково, нараспев:

— Хозяин лесной, батюшка почтенный. Прими, чем богаты. Проведи нас