Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— Нету его, Егор. Ушёл за хворостом и с концами. Золото своё проклятое искать побежал, обуял его морок горный. Нас кинул, как и всех остальных.

— Так может... догоним, дядька Вась? — парень испуганно заглянул ему в лицо, сжимая пустое ружьё.

— Кого догонишь? Бесноватого? — Васька зло сплюнул в воду. — Мы едва дышим, сухари последние догрызаем. У него умишко выгорел, он теперь до самой смерти бежать будет, пока в камень не оденется. А нам жить надо. Поворачиваем, малец. В станицу идём. К Карагайской, вниз по реке.

Егорка покорно закинул лямки мешка за плечи, и двое выживших казаков, не оборачиваясь на угрюмые кручи Медной горы, поспешили прочь.

Шли они долго, спотыкаясь о прибрежные валуны. Река рядом ревела, унося с собой их страхи. К исходу второго дня пути лес начал редеть, сосны пошли выше и стройнее, а к полудню третьего дня Егорка радостно закричал, указывая пальцем на горизонт. Там, над тёмным сосновым бором, вилась тонкая сизая струйка печного дыма.

— Станица! — выдохнул Васька, и на его обветренном лице впервые за много дней прорезалась усталая улыбка. — Дошли-таки...

В Карагайскую они вошли на самом закате, под багровыми лучами опускающегося солнца. Первыми их увидели бабы у колодца — вскрикнули, выронив вёдра, разнесли по улицам весть, что мёртвые вернулись живыми. Станица вскипела, люди выбегали навстречу, плакали, обнимали казаков. Васька медленно шёл сквозь толпу к крыльцу своего отца — сотника Савельева. Старик обнял сына до хруста в костях, а когда спросил про остальных, Васька лишь глухо ответил, что из одиннадцати душ только двое и вернулись обратно к людям, а купец один ушёл в горы, к Хозяйке.

Поздним вечером в кабаке Васька сидел один у окна с бутылкой, цедил вино и глухо рассказывал собравшимся казакам о безумии купца, который променял своих людей и собственную душу на золотые обманчивые миражи.

Глава 19. Станичное лихо,тропы лешего.

В Карагайской станице заката ждали со страхом, а рассвета — с глухой, набрякшей злобой. Сизый дымок, что вился над куренями, больше не пах мирным домашним уютом; в воздухе явственно тянуло большой бедой. С тех пор как на заставе объявились двое выживших — иссохший, израненный Васька Барсуков и бледный, то и дело срывавшийся на плач малец Егорка — по улочкам пополз душный, ядовитый ропот.

Сотник Барсуков, хоть и был строг к казакам, в ту ночь впервые за долгие годы плакал в кулак у себя в светлице, обнимая вернувшегося с того света сына. Но радость одного отца не могла утишить горе целой станицы. Девять человек не вернулись из таёжного похода. Девять справных, сильных мужиков, чьи бабы теперь выли по углам, а ребятишки испуганно жались к печным столбам. На площади перед кабаком и у колодцев собирались толпы. Мужики угрюмо переглядывались, сжимая в кулаках нагайки и топорища, а бабы, утирая слезы грязными концами платков, кричали дурьем ором.

— Это всё купец! Одержимый, маньяк самоцветный! Завёл наших соколов в гнилые волока, под каменные кручи бросил, а сам с золотом сбежал! — орали в толпе.

— Да нет купца-то! Васька сказал — сгинул купец, к самой Хозяйке под землю уполз служить! Да только нам от того не легче! Наших мужиков кто вернёт? Кто за сирот отвечать станет?

Злоба — тварь слепая, ей обязательно нужно кого-то грызть здесь, на месте, не дожидаясь, пока далёкая тайга отдаст свои мёртвые кости. И взгляд толпы неминуемо обратился на купеческий дом, где за крепкими ставнями пряталась Елена Дмитриевна, маменька Аглаи. Купеческая вдова сиднем сидела в опустевшей горнице, вздрагивая от каждого стука сапог за забором. Купца не было, дочка ушла за ним вслед, и теперь вся ярость Карагайской станицы готова была обрушиться на одну беззащитную бабу и малолетних детей .

— Кровь за кровь! — зашумели на площади угрюмые голоса. — Подпалить купеческое подворье! Пусть баба его за мужа отвечает, коли он наших сынов да братьев в урмане сгноил! Шагай к купеческому дому!

Толпа, набрякшая лихом, колыхнулась и повалила по улочке, взбивая серую пыль. Быть бы большой беде, кабы не соседка. Она, хоть и боялась но упредил маменьку через малого казачонка. Тот огородами, ломая малинник, прибежал к Елене Дмитриевне, запыхавшись, застучал в оконце:

— Тётка Ленка! Беги! Беги, Христа ради! Мужики с нагайками идут, кабак разнесли, подпалить тебя хотят за Еремеича!

Маменька похолодела, сердце у неё оборвалось. Вспомнила она тогда последние слова сурового ведьмака Арсения, что на крыльце были сказаны:«Коли почуешь неладное — не сиди здесь. Хватай деток да беги в мою избу. Там на пороге черта резана, ни одна тварь, ни один чужак без спросу не войдёт».

Елена Дмитриевна, не помня себя от ужаса, накинула на плечи старую шаль, не стала даже сундуки запирать схватила дитей — выскочила через заднюю калитку, путаясь в подоле юбки. Позади уже слышался страшный, гулкий ропот толпы, бряцание засова на её передних воротах. Она бежала потаёнными тропками, задыхаясь, прижимая руки к груди, дети рыдали пытаясь поспеть за матерью, пока не вылетели к косогору, где на самой отшиби стояла тёмная, бревенчатая изба ведьмака. С трепетом переступила она заветный порог, чувствуя, как вокруг дома смыкается невидимая, глухая стена, отсекающая станичный шум. Здесь, в пахнущей сухой полынью и тишине, маменька осела на лавку, мелко крестясь и слушая, как из подпечья ласково и успокаивающе шуршит невидимый домовой. Толпа потопталась у пустого купеческого подворья, покричала, выбила пару стекол, но громить пустой дом не решилась, а к ведьмачьему жилищу подойти и вовсе побоялась — обходила его Карагайская стороной, чуя древнюю силу.

И тут, в самый разгар этого станичного бунта, у заставы со стороны реки поднялся новый крик. Да только не страшный, а удивлённый, растерянный.

В станицу, шатаясь, поддерживая друг друга за плечи, вошли кузнец Степан и казак Митяй — те самые двое, которых вся Карагайская уже мысленно похоронила и оплакала. Они были бледны, глаза их блуждали, точно после тяжёлого похмелья, но они были живы, целы и крепко стояли на ногах.

Толпа с площади хлынула к ним, бабы заголосили, пачкая слезами их пыльные рубахи. Сотник Барсуков сам вышел навстречу, раздвигая мужиков широкими плечами.

— Живые?! — рявкнул он, не веря своим глазам. — Откуда вы взялись, сыны? Васька же сказал — что пропали вы.

Кузнец Степан, тяжело переведя дыхание, опустился на колено перед сотником, вытер пот со лба и заговорил густым, хриплым басом:

— Сожрала бы, батюшка-сотник… Кабы не ведьмак Арсений.