Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

вздыхало, туман жемчужными клубами окутывал их колени, скрывая влюблённых от глаз подземной чуди. Земля под ними казалась надёжной и вечной, и в этот миг ни Аглая, ни Арсений не думали о том, что ждёт их завтра у вершины Медной горы. Они были здесь. Они были живы. Они любили.

Когда Арсений неохотно отстранился, тяжело переводя дыхание, его губы тронула кривая, но бесконечно счастливая улыбка. Он аккуратно поправил прядь волос, выбившихся из-под её платка, и легонько щелкнул её по носу.

— Ну, пава… Теперича нам никакая Хозяйка не страшна. Передохнём чуток — и в путь. Надо батюшку твоего у Полоза выменивать. Чует моё кошачье нутро — купец твой в большую кабалу подземную угодил, раз Васька его на стоянке потерял. Но мы его вырвем. Нам ли, уральским двоедушникам, перед змеями пасовать?

Аглая согласно кивнула, прижимаясь головой к его плечу. Костёр тихо догорал, выбрасывая в чернеющее звёздное небо последние золотые искры, а над зеркальной гладью Русалечьего озера плыла глубокая, чистая человеческая ночь, согретая их обретённым счастьем.

Глава 20. Ленты для озёрных мавок.

Ночь над Русалечьим озером не принесла темноты — она принесла морок.

Туман, что с вечера лениво стлался над чёрным зеркалом воды, к полуночи загустел, разбух, налился призрачным, фосфорическим сиянием. Он пах одуряюще и сладко: цветущей таволгой, болотным серебром, прелой кувшинкой и тем глухим, застойным омутом, от которого у честного человека кровь в жилах стынет. Вода в озере стояла неподвижно, не шелохнувшись, точно литая из тёмного стекла. В её бездонной глубине, между затонувшими веками назад лиственницами, угадывалось какое-то шевеление — бледные, фосфорические искры лениво перетекали с сучка на сучок, словно там, на самом дне, горели гнилые подземные свечи.

Арсений не спал. Он сидел у затухающего костра, положив ладони на суковатый ведьмачий посох. Его карий человеческий глаз был прищурен, подёрнут усталостью, а зелёный кошачий — расширился во всю чёрную щель зрачка, ловя малейшее движение туманных клубов. Кот внутри него беспокойно прядал ушами, чуя воду, чуя чужую, холодную кровь, которой не место на земных тропах.

Аглая дремала, привалившись плечом к его суконному кафтан. Две её памяти давно сплавились в одно целое, и теперь этот таёжный, страшный мир не казался ей чужим. Она, Таисья-геолог из Екатеринбурга, знала, что под этими хребтами бьются тектонические жилы, а она, купеческая дочь Аглая, чувствовала, что Урал вокруг дышит первозданной, дикой магией.

Вдруг туман над водой колыхнулся, пошёл кругами, точно от брошенного камня. Из жемчужной хмари, без единого всплеска, одна за другой начали подниматься они.

Мавки. Озёрные русалки.

Они плавно выплывали из чёрной глубины, точно бледные лилии, распускающиеся в ночи. Обличьем — девки, статные, хрупкие, с точёными белыми плечами, от которых в полумраке шло слабое, мертвенное свечение. Сарафаны на них были сотканы из речной пены и туманных нитей — полупрозрачные, мокрые, облепившие холодные тела, точно саван. А волосы… волосы у русалок были длинные, до самой воды, но цвета тусклого, нецелованного золота, перевитые склизкой тиной и речным жемчугом.

Лица их были дивной, пугающей красоты, да только красоты застывшей, как высеченная изо льда порода. Губы — синюшные, бескровные, растянутые в кривых, нехороших улыбках. Глаза у мавок были огромные, круглые, но без зрачков — сплошная мутная зелень озёрной стоялой воды, в которой отражался бледный свет умирающего костра. Они покачивались на воде, точно камыш на ветру, и туман послушно вился вокруг их полупрозрачных пальцев.

— Ох, пришли… Пришли живые-то к нашей водице… — загалдели они тонкими, напевными голосами.

Звук этот был страшный, он не из горла шёл — шёл ниоткуда, вибрировал прямо в ушах, точно серебряная струна плакала или ветер в пустой трубе завывал. От этого пения у простого мужика умишко разом отнялся бы, ноги сами в чёрный омут понесли бы.

— Пришли, пригожие… А мы тут одни-одинёшеньки кукуем, в тине путаемся, — запричитала самая ближняя мавка, подплывая к каменистому берегу. Её прозрачные пальцы, увенчанные острыми, серыми когтями, уцепились за мокрый валун. — Девять их было, как к нашему озеру вышли… Девять мужиков, сильных да ладных. Мы им ручками махали, мы им косы свои золотые казали, играть звали в омуток, на мягкую травку водяную… А они крестились, дураки, ружьями своими махали, плевались! Не захотели с нами поиграть казаченьки, обидели девок озёрных! Да только троих-то мы всё равно на самое дно затянули, убаюкали в тине, натешились… Шестеро дальше пошли, напуганные, помятые, спины не разгибали! Осталось шесть штук-то от их отряда, утекли к горе!

Другие русалки закивали космами, захныкали тонко, притворно, и этот плач их был похож на писк раненого зайца в чаще.

— Троих затянули, троих на дно уложили… — зашелестели голоса по озеру. — Зато ведьмак вон какой сидит! Разноглазый, ладный, плечистый! Ишь, как глазком зелёным зыркает, точь-в-точь наш кум водяной! Поиграй с нами, ведьмаче! Иди к нам в туманчик, мы тебе косы расчешем, мы тебе сердце холодком остудим, все печали твои земные смоем! Иди, пригожий, поиграй…

Самая смелая мавка высунулась из воды по пояс, качнула белыми грудями, прикрытыми золотыми прядями, и протянула к Арсению прозрачные, леденящие руки. Ведьмак глухо, утробно зарычал, точь-в-точь как рассерженный лесной кот. На лбу его вздулась вена, зрачок зелёного глаза сузился в тонкую иголку, а пальцы намертво вцепились в посох. Морок мавок уже ложился ему на плечи тяжёлым, удушливым грузом, кошачья натура рвалась наружу — зашипеть, броситься, вцепиться когтями в водяную нечисть.

Тут Аглая резко расмахнула глаза. Сон слетел с неё в одно мгновение. Увидев, как бледные твари тянут свои когтистые лапы к её мужчине, как Арсений застыл под их напевным гипнозом, внутри неё вспыхнула такая бешеная, горячая бабская ярость, что екатеринбургский геолог и купеческая дочь разом растворились в чистом гневе.

— А ну пошли вон, твари болотные! — рявкнула Аглая так, что эхо её голоса раскатилось по гранитным утёсам, заглушая русалочий писк.

Она вскочила на ноги, загораживая собой Арсения. В глазах её горели такие яростные, живые искры, что мавка на валуне испуганно отпрянула назад, в воду, обдав берег бледными брызгами.

— Ишь, разгулялись, потаскухи омутные! — продолжала кричать Аглая, подбоченясь и наступая на самую кромку воды. — К кому лапы свои холодные тянете?! К ведьмаку моему?! Нашёлся вам жених! Хвосты свои облезлые в тине расправьте и сидите тихо, пока я вам всё озеро чабрецом да полынью не выжгла! Будете тут ещё глазами своими тухлыми зыркать! Играть им захотелось! Я вам сейчас так поиграю, вовек костей речных не соберёте!

Русалки притихли, испуганно захлопали круглыми зелёными глазами. Живой, яростный человеческий крик ломал их призрачный