Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

Истинный бог, в самый последний миг из пасти подземной нас выдернул! Мы ведь совсем не в себе были, морок каменный нас опутал, девки пещерные, чудь нечистая, утащили нас на дно расселины. Сгинули бы мы там, иссохли до костей. Да только ведьмак с Аглаей, купеческой дочкой, пришли на ту стоянку. Выманили они Белого старика, духа пещерного, на пахучий ржаной хлеб! Старик тот хлеб пуще золота любит. Обменял он нас на каравай, вытолкнул из лаза наружу.

Митяй, крестясь на ходу, подхватил:

— Истинно так! Ведьмак нас отваром горьким, чабрецовым отпаивал, хмель подземный из голов выбивал. А как пришли мы в себя, приказал строго-настрого:«Ступайте в станицу, рассказывайте всем, кто вас спас. И знайте — мы с Аглаей дальше пошли, самого купца из кандалов Хозяйки вырывать!»Они сейчас там, мужики, в самых чертогах горы бьются за Степана Еремеича и за остальных наших братьев! Не бросили они отряд!

Станица притихла. Угрюмый ропот, только что сотрясавший Карагайскую, начал медленно оседать, как пыль после дождя. Мужики опускали топорища, бабы стыдливо утирали носы краями фартуков. Те, кто только что хотел подпалить купеческий дом, теперь виновато переглядывались. Раз сам ведьмак и Аглая ушли в гиблое место ради спасения их людей, значит, не было на купеческом роду предательства. Было лишь великое таёжное лихо, с которым двое двоедушников теперь воевали один на один.

А в это самое время, за много верст от Карагайской, тропами Лешего пробирались двое.

Тайга вокруг них больше не щерилась острыми ветвями и не пыталась запутать след. Подарок — ржаной хлеб и отколотый Аглаей кусок сахарной головы — задобрил ворчливого лесного духа. Леший сдержал своё слово: звериная, потаённая тропа, невидимая для простого человеческого глаза, сама ложилась под их сапоги. Деревья мягко расступались, кусты черники и папоротника укрывали их шаги, а вековые ели защищали от ледяного горного ветра.

К исходу второго дня пути по этой тайной стёжке они вышли к Русалечьему озеру.

Это было странное, заколдованное место, сокрытое в глубокой чаше между тремя гранитными утесами. Вода в озере была неподвижной, гладкой, как чёрное зеркало, и такой прозрачной, что на глубине угадывались бледные очертания утонувших веков назад лиственниц. Над водой стлался лёгкий, жемчужный туман, пахнущий кувшинками, сырым серебром и цветущей таволгой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая хмурое небо в багровые и золотые тона, и эти отсветы дрожали на зеркальной глади, точно капли свежей крови на тёмном шелке.

— Пришли, — тихо сказал Арсений, опуская на мох свой суковатый посох. Его карий глаз смотрел устало, по-человечески, а зелёный кошачий — чутко расширился, ловя малейшее движение тумана. — Здесь лагерем встанем. Надо до рассвета переждать.

Аглая устало опустилась на поваленный ствол сосны, пахнущий смолой и нагретой за день хвоей. Силы её были на исходе, но внутри царил удивительный, звенящий покой. Екатеринбург с его пыльными чертежами, лекциями по минералогии и одинокой старостью Таисьи больше не казался ей далёким сном. Он стал прочным фундаментом её новой, молодой силы. Теперь она точно знала, что порода этих гор — живая, и эта живая порода связала её с Арсением прочнее, чем любая тектоническая плита.

Ведмак шагал споро и бесшумно, со своей кошачьей повадкой, развёл небольшой костерок в углублении между камнями. Сухие сучья дружно затрещали, выбрасывая в сумерки сноп весёлых золотых искр. Арсений пододвинул к Аглае кружку с горячим, горьковатым отваром трав, а сам сел напротив, подперев кулаком обветренный подбородок.

Они долго молчали, слушая, как потрескивает огонь и как далеко на озере с тихим плеском расходится кругами вода — точно русалки резвились в глубине, подглядывая за пришельцами, но подойти близко не смели, чуя ведьмачью силу.

— Знаешь, Тая… — вдруг тихо, нарушая тишину, произнёс Арсений. Его голос прозвучал необычно мягко, потеряв свою привычную таёжную суровость. — Я ведь в избе своей много лет один куковал. Кот во мне мышей ловил, человек по прошлому выл, а вокруг только волки да Леший. Думал — всё, отжил я своё человеческое, осталась одна ведьмачья шкура. А как ты у печи моей проснулась… Словно искра какая в сухой трубе проскочила. Чистая искра, живая.

Аглая подняла глаза от кружки, глядя на него сквозь колеблющееся пламя костра. Искры от горящих сосновых веток взлетали вверх, отражаясь в его разномастных глазах.

— Я ведь тоже думала, что умерла насовсем, Арсений, — тихо ответила она, и на её губах появилась мягкая, женская улыбка. — В той маленькой квартире на окраине Екатеринбурга, с котом на груди… Думала, осталась от меня только горсть пепла да полевые дневники. А здесь… Смотрю на эти горы, на этот туман над озером, и чую — я только сейчас жить начала. Настоящей жизнью, полной. С тобой рядом.

Арсений поднялся, сделал два шага вокруг костра — бесшумно, мягко ступая с носка на пятку, как привык ходить его внутренний кот. Он опустился на колено рядом с ней, положив свои большие, узловатые ладони на её колени. Его человеческий карий глаз смотрел с такой глубокой, щемящей нежностью, что у Аглаи перехватило дыхание, а зелёный кошачий — мерцал тёплым изумрудным светом.

— Своя ты мне, Тая. Намертво гора нас связала, — хрипло выдохнул он, наклоняясь ближе. — Не отпущу тебя. Ни в какое будущее не отпущу, ни под землю к Хозяйке не отдам. Моя ты девица. Моя барышня с долгой памятью.

Аглая порывисто протянула руки, обнимая его за шею. Её пальцы запутались в его жестких волосах, прижимая ведьмака к себе. Объятия их были нечётными, крепкими, ломающими весь горный холод, что копился вокруг озера. Они прижались друг к другу так плотно, словно пытались стать одним монолитным камнем, который не сможет расколоть ни одно таёжное проклятие. Арсений уткнулся лицом в её пуховый платок, шумно вбирая в себя её запах — запах хлеба, полыни и живого девичьего тепла.

— И я тебя не отпущу, ведьмаче, — прошептала она прямо ему в губы. — Тракторная твоя хватка, кот ты мой упрямый… Мы вместе до конца пойдём.

Арсений приподнял её лицо за подбородок, всматриваясь в её бледные, чуть подрагивающие губы. Между ними снова проскочила та самая искра, безумная, горячая электрическая духа, которая зажгла в их душах небывалый огонь. Он наклонился ниже, и их губы встретились в новом, долгом и жарком поцелуе.

Этот поцелуй на берегу Русалечьего озера был совсем не похож на тот первый, робкий поцелуй на кручах. Он был властным, согласным, полным той дикой, первозданной страсти, которая рождается только между двумя чужаками, нашедшими друг друга посреди чужого и враждебного века. Озеро вокруг них тихонько