Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

этот пес, купец твой, не вернёт мне сына живым... Если мой парень сгинет в тайге — я лично вас всех в этих хоромах запру! Подпалю дом с четырех углов и сожгу вас заживо до единого! Ни тебя, ни щенков его мелких не пощажу — все в огне сгорите! Пусть твой мужик знает, какую цену его род платит!

Он круто повернулся, едва не зашибив косяк, и вывалился вон, с грохотом хлопнув сломанной дверью. Елена Дмитриевна бессильно рухнула на пол среди осколков, обняв плачущих детей. Вся Карагайская погружалась в тяжелую, удушливую ночь.

Аглая вернулась домой поздно вечером, когда станица уже затихла под гнётом страха. Обучение на заговорённой поляне закончилось — она научилась читать первые следы духов, чувствовать живую землю и понимать язык леса. Ведьмак незаметно проводил её до окраины и остался ждать в темноте у первых деревьев.

Девочка шла к дому, бережно сжимая в кармане пучки заговорённых трав, но стоило ей переступить порог родных хором, как сердце у неё оборвалось.

Дверь в горницу висела на одной петле. На полу белели осколки разбитой крынки, лужа молока смешалась с грязью от чужих сапог. Младшие дети, до сих пор дрожа от страха, жались к остывшей печи. А посреди разгромленной комнаты, закрыв лицо руками, беззвучно и горько плакала Елена Дмитриевна.

— Мама! — Аглая бросилась к ней, падая на колени. — Мама, что случилось?! Кто это сделал?

Елена Дмитриевна подняла заплаканное, осунувшееся лицо. Увидев дочь, она крепко прижала её к себе, содрогаясь всем телом.

— Барсуков... — едва слышно, давясь слезами, прошептала мать. — Пьяный припёрся из кабака. Наслушался там гнилых сплетен... Вся станица орёт, что ты с ведьмаком знаешься, а отец твой тоже с ним сговорился и нарочно увёл казаков в тайгу на погибель. На убой лесу отдал, чтобы золото забрать.

Мать схватила Аглаю за плечи, и в её глазах отразился смертельный, животный ужас:

— Сотник пообещал, что если купец не вернёт его единственного сына живым, он запрёт нас всех в доме и подожжёт с четырёх углов! Сжечь нас пообешал, Аглая! Живьём сожжёт, и детей, и меня...

Аглая медленно поднялась на ноги. Её лицо сделалось белым, как станичный холст. Лихорадочная дрожь скрутила пальцы, но из глаз не упало ни единой слезинки. В глубине её зрачков внезапно разгорался тот самый ведьминский, непреклонный и страшный огонь, которому её учил разноглазый старик в чаще. Кабацкие сплетни и безумие сотника поставили крест на её мирной жизни.

— Он не сожжёт, — твёрдо, не своим голосом проговорила девочка. — Я не позволю.

Она круто повернулась и, не слушая призывающий голос матери, выбежала на темное крыльцо. Прямо у забора, соткавшись из ночного тумана, её уже ждал он.

Ведьмак с жуткими, разноцветными глазами — один светлый, как зимнее небо, другой тёмный, как болотный омут. Человек с памятью её домашнего кота, которого она когда-то держала на коленях. Он стоял в своем человеческом теле, высокий и рослый, с ножом и пучками колдовских трав под кафтаном. Он смотрел на неё так, как смотрят только на своих. На единственных. На тех, кого ждал всю жизнь. И он всё слышал сквозь открытые окна хором.

— Нам нужно идти назад, — сказала Аглая, глядя вглубь чернеющего леса. — Мне нужно найти отца и спасти сына сотника, пока их не сожрала тайга. Если этот парень погибнет, Савельев уничтожит мою маму и детей. Выдвигаемся. Сейчас же.

Ведьмак-кот долго молчал, не сводя с неё своего пугающего, преданного взгляда. Потом его губы тронула едва заметная, горькая улыбка. Лес вокруг них зашумел, словно принимая её волю.

— Путь будет тяжёлый, — наконец прохрипел он, расправляя широкие плечи. — Мы идём по следам живых. Попробуем вырвать их из пасти Хозяйки.

Глава 14. Сборы.

Аглая проснулась не от грохота, не от стука — от тишины, которая вдруг стала подвижной.

По избе ходили. Мягко, беззвучно, со ступни на пятку — так ступают те, кто веками учился не тревожить чужого сна и чужого лиха. Она приоткрыла веки. В оконце цедился ранний, сизый свет — еще не рассвет, а лишь сырое предвестие дня. Пахло сухой полынью, печным нагаром и чем-то обжитым, тёплым, ржаным.

Арсений стоял у чела печи спиной к ней. Большие, узловатые руки двигались споро, уверенно: мазнули холстиной, звякнули ремешком, уложили, увязали. На мгновение он замер, уставившись в туманное стекло, точно высматривал кого-то в глухой предрассветной хмари. Долго стоял. Потом шумно выдохнул сквозь зубы и снова принялся за дело.

Аглая села на лавке, потягиваясь. Тело отозвалось лёгкостью — чуткое, живое, послушное. За эти недели оно окончательно сладилось с её волей, обросло её собственной плотью. Настоящее. Её. Она больше не чувствовала себя воровкой, угнездившейся в чужой колыбели. Та, прежняя девочка — купеческая дочка Аглая, испустившая дух на тракте между Нижним Новгородом и Карагайской, — ушла. Истаяла без боли, как мартовский снег.

А она — Таисья, геолог, старуха, закрывшая глаза в хрущёвке на окраине Свердловска с облезлым котом на груди и гипсовым резным цветком на подоконнике, — осталась. Жила. Дышала полной грудью. Училась заново всему: шагать по зыбкой таёжной гати, говорить округлыми здешними словами, чувствовать. Бояться. Ждать.

Граница между Таисьей и Аглаей размылась, заросла травой. Может, души и вовсе не имеют имён, а имя — лишь одёжка, которую сбрасывают на пороге? Внутри-то у всех одно: пригоршня света, охапка тьмы да узелок памяти.

— Чего ни свет ни заря колобродишь? — спросила она, и голос прозвучал по-утреннему сипло, треснуто.

Арсений обернулся. Два его глаза — тёплый, как гречишный мёд, карий и ледяной, болотный зелёный — уставились на неё разом. Белая прядка упала на лоб. Губы тронула привычная кривая улыбка, но взгляд остался непривычно долгим, вкрадчивым. Так смотрят в последний раз. Словно запоминал — изгиб брови, складку у губ, тяжесть сонных кос.

— Собираюсь. И тебе велю. Вставай, ополоснись. Разговор есть.

Аглая поднялась. Вода в кадке у порога за ночь подёрнулась ледяной иглой. Она зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо — обожгло так, что дух заняло, зато остатки сна как рукой сняло. Вытерлась суровым холщовым рушником, царапавшим щеки.

Когда села к столу, Арсений уже пододвинул к ней исходящую паром кружку с заваренным брусничником и толстый, в ладонь шириной, ломоть хлеба. Сам сел супротив, подпёр кулаком обветренный подбородок.

— Сегодня выходим. На самом рассвете, как туман приляжет. Пойдём по следу твоего батюшки и казаков. След старый, дождём прибитый, но держится пока. Замедлим — тайга слижет, вовек не сыщем.

Аглая молча кивнула, сделала глоток. Горько, вяжуще, но горячо. К этой таёжной горечи она тоже