Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— Учиться надо, — нарушила я тишину, пряча вспыхнувшие щеки. — С чего начнем?

Арсений отвел взгляд, справляясь с внезапным волнением, и глухо произнес:

— Начнем со следов. Я научу тебя слышать, куда уходят духи, даже если они закрывают за собой землю. Отец твой с казаками ушли глубоко, и тайга вокруг станицы сейчас растревожена. Полоз ворочается, чудь белоглазая из пещер нос кажет. Тебе защита нужна крепкая. Собирайся, Тася. Выходи потиньку к опушке, углубимся подальше в чащу и поищем место для уроков. Там и покажу первый раз, как следы читать.

Мы уходили вглубь леса молча, стараясь не шуметь. Солнце уже поднялось выше, пробивая верхушки сосен золотыми стрелами, но здесь, под густой сенью ветвей, всё еще держалась прохладная, утренняя сырость. Арсений шел впереди — уверенно, ходко, точно знал каждую корягу и каждый потайной лаз. Я едва успевала за ним, то и дело поправляя на шее ладанку с заветным «куриным богом». Камень приятно тяжелел, напоминая о том, что защита со мной.

Минут через двадцать чаща расступилась, открывая небольшую, скрытую за густым малинником и буреломом поляну. Место было глухое, тихое — только птицы где-то высоко в кронах перекликались, да шуршала под ногами сухая хвоя.

Арсений остановился посреди пятачка, огляделся и повернулся ко мне:

— Место хорошее, чужой глаз сюда редко заглядывает. Но береженого Бог бережет. Раз уж мы решили учиться здесь, надо сделать так, чтобы эту поляну никто, кроме нас, найти не смог.

Он опустился на одно колено, вытянул из-за пояса свой нож с костяной рукоятью и аккуратно срезал дерн прямо у своих ног, обнажая темную, сырую землю. Потом поднял взгляд на меня — его карий глаз потеплел, а зеленый оставался сосредоточенным и острым.

— Морок ставить будем, Тася, — негромко сказал он, и от его низкого голоса по спине пробежала легкая волна. — Завесу такую, чтобы случайный путник или охотник мимо прошел и не заметил. Будет ему казаться, что тут сплошной бурелом да крапива глухая. Помогай. Достань свой оберег из кармана, зажми в кулаке и думай о покое. О том, что эта поляна — твой закрытый угол.

Я послушно вытащила пучок полыни со зверобоем, перевязанный красной нитью. Сжала его так крепко, что сухие стебли слегка хрустнули, и закрыла глаза. Я мысленно очертила границы этой поляны, закрывая ее от станицы, от чужих пересудов, от всего мира.

Арсений тем временем зашептал заговор — быстро, глухо, на старый, тягучий манер. Он водил острием ножа по воздуху, словно чертил невидимую стену вокруг нас. Воздух на поляне вдруг странно вздрогнул, потяжелел, и до меня донесся отчетливый запах горькой настойки и речной прохлады. Когда я открыла глаза, мир вокруг казался прежним, но где-то на грани чувств я ясно понимала: поляна исчезла для внешнего мира. Станичники пройдут в трех шагах от малинника и упрутся взглядом в глухую стену бурелома. Капкан для чужих глаз захлопнулся, оставив нас в полной безопасности.

— Ну вот, — Арсений поднялся, пряча нож, и утер лоб тыльной стороной ладони. — Теперь никто не помешает. Теперь мы сами по себе.

Он подошел ближе, останавливаясь почти вплотную. Между нами снова повисло то самое звенящее, горячее притяжение, от которого кружилась голова. Арсений смотрел на меня сверху вниз, и я видела, как тяжело вздымается его грудь под простой льняной рубахой. В его глазах мешались забота, строгость и та самая затаенная, глухая ревность к Ваське Борсукову, которая не давала ему покоя в горнице. Я знала, что замуж за сына сотника не пойду ни за какие коврижки, но сказать об этом вслух не решалась — слишком пугающим и сильным было это новое чувство, вспыхнувшее между нами на этой заговоренной поляне.

— Садись на бревно, — наконец справился с голосом Арсений, указывая на поваленный ствол сосны. — Начнем урок. Будем учиться читать скрытые следы духов. Чаща сейчас растревожена из-за твоего отца, так что глядеть надо в оба.

Я кивнула, пряча вспыхнувшие щеки, и послушно опустилась на мох. Наше тайное учение началось под надежной защитой ведьмачьего морока.

Глава 11. Выживший, или Озеро в горах.

Карагайская станица содрогнулась ближе к полудню.

Солнце, лениво выкатившись на самую макушку бледно-голубого уральского неба, припекало широкую площадь перед домом сотника, но станичникам было не до тепла. По переулкам, поднимая пыль дырявыми сапогами, бежали ребятишки, истошно вопя на каждый плетень: «Живой! Живой с речки прибился! Из купеческих! Музыкантишка!»

На окраине станицы, прямо у топкого речного затона, где обычно бабы полоскали белье, действительно стоял человек. Он качался из стороны в сторону, словно пьяный после недельного угара, и судорожно цеплялся побелевшими пальцами за ломкий прибрежный ивняк. В этом обмокшем, жалком существе с трудом можно было узнать лихого безусого казачка с гитарой, который всего три дня назад уходил в тайгу в отряде Ильи Петровича Ветрова. Чекмень его был разодран на грязные лоскуты, облепившие костлявые плечи, папаха сгинула в речной пене, а лицо покрывала корка из речного ила, засохшей крови и синяков. Заветная гитара его, которой он так хвастал перед девками, осталась лежать на холодном дне каменного порога. Сам он чудом вынырнул из бешеного водоворота, наглотался ледяной воды и несколько верст пробирался назад к людям сквозь глухой, ощетинившийся бурелом.

Сбежавшиеся бабы с причитаниями подхватили парня под мышки. Кто-то сунул ему под нос ковш с квасом, кто-то набросил на дрожащие плечи старую казачью зипунину. Но молодой казак, едва почувствовав под ногами твердую землю и хмель от всеобщего внимания, тут же попытался выпрямиться. Глаза его дико блестели, а зубы стучали о край деревянного ковша, но в голосе, наперекор пережитому ужасу, прорезалась хвастливая, лихорадочная жилка.

Его повели не к сотнику — ноги сами принесли толпу к станичному кабаку, где в этот час всегда толклись те, кто не ушел на промысел. Дверь питейного заведения распахнулась с глухим стуком, и внутрь ввалилась пахнущая речной сыростью и потом орава. Сбежались казаки, целовальник бросил протирать кружки и выставил на стол полуштоф сивухи за счет заведения — за спасение души.

— Налей… Налей еще, дядька Тихон, руки не держат! — хрипел казачок, жадно хватая воздух ртом и опрокидывая в себя стопку за стопкой. Горячее зелье обожгло исцарапанное горло, и парня наконец прорвало. Он хлопнул ладонью по дубовому столу, озираясь на обступивших его станичников. — Разбились мы! Все шитики… в мелкие щепки, как лучину, река