Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

К вечеру шитики пристали к песчаной косе. Разбили походный стан, разожгли огромный костер. Сварили густую пшенную кашу с салом, откупорили один из дубовых бочонков. Хмель быстро ударил в усталые головы. Над темной речной гладью поплыла протяжная, тоскливая песня про родную степь, про покинутую мать и казачью долю.

Ветров сидел у самого огня, подбрасывая ветки. Облики казаков плясали в отсветах пламени.

— Завтра навалиться надо, братцы, — подал он голос, и песня оборвалась. — Завтра река круче пойдет. Надо успеть до осенних затяжных дождей. Чтобы фарт не упустить.

Мужики угрюмо кивнули, налили еще по чарке и выпили за удачу. Переглянулись: купец платит, дело говорит, надо идти до конца.

На второй день удача сказала до свидания и ушла. Река круто изменила свой нрав.

Русло сузилось, зажатое высокими, мрачными скалами. Берега стали каменистыми, неприветливыми. Вековая тайга подступила к самой воде темной, непроглядной стеной. Птицы притихли, небо затянуло низкими серыми тучами, а вода потемнела, став ледяной и стремительной. Пошли первые перекаты. Лодки швыряло из стороны в сторону, крутило на водоворотах, с треском било бортами о скрытые под водой валуны.

Казаки гребли молча, намертво стиснув зубы. Рубахи потемнели от пота, руки налились свинцом.

Ветров стоял в полный рост на носу, цепляясь за борт, и дико кричал, перекрывая гул порогов:

— Правее держи! Левей забирай! Греби, матерь вашу, держи лодку!

Казаки выбивались из сил. Кто-то яростно матерился, выплевывая речную пену, кто-то испуганно крестился на ходу, а кто-то просто смотрел в черную пучину, понимая, что до смерти здесь — один неверный гребок.

К вечеру, измотанные и злые, они кое-как причалили к каменистому уступу. Лодки выволокли на гальку, разбитыми руками разожгли сырой валежник. Снова была каша, снова водка, призванная заглушить дрожь в коленях, и снова угрюмые думы. Илья Петрович у костра твердил как заведенный: «Завтра еще быстрее пойдем. Там, за завалом, горы начинаются. Золото там». Казаки лишь молча пили, пряча глаза в тени папах.

Третий день обернулся настоящим кошмаром.

Река превратилась в узкую, ревущую глотку. Бешеная вода неслась с гор, пенилась, исходила белым паром и с грохотом бросалась на огромные гранитные валуны. Повсюду кишели водовороты и буруны. Шитики швыряло как щепки, доски зловеще трещали под напором стихии. Казаки орали во всю глотку, молились, но рев взбесившейся реки заглушал любые человеческие голоса. Ветров на носу что-то неистово кричал, махал руками, но его слова тонули в грохоте водной лавины.

А потом случилось то, чего все так боялись.

Головной шитик Ветрова со всего маху вынесло на скрытый в пене острый валун. Раздался страшный, хрустящий треск. Лодку в мгновение ока развернуло поперек течения и перевернуло. Следующий за ним шитик не успел сманеврировать и на полной скорости врезался в обломки первого. Третью и четвертую лодки затянуло в ту же круговерть.

В один миг всё смешалось. Просмоленные лодки разлетались в щепки. Тяжелые мешки с мукой, бочонки с порохом и водкой камнями пошли на дно. Люди с криками барахтались в ледяной пене.

Одного из казаков — лихого молодого безусого гитариста — бешеная река унесла первой же волной. Лодку сильно тряхнуло, парень не удержался, утка тукнула о скрытый в пене камень, весло выбило, и он с глухим криком выпал за борт. Белая пучина мгновенно поглотила его голову. Мужики пытались дотянуться до него шестом, но круговерть тащила быстрее. Выжил он там, ниже по течению, выбросило ли его на какую-нибудь отмель или ледяная глубь забрала его душу себе — никто из отряда не знал. Времени спасать не было, каждый боролся за собственный глоток воздуха.

Кто-то отчаянно цеплялся за скользкие прибрежные камни и свисающие ветки прибрежных ив.

Ветрова вышвыкнуло на прибрежный песок, как обмокший, грязный мешок. Он лежал у самой кромки воды, кашляя и отплевываясь от речной жижи. Одеяние порвано, лицо в кровь иссечено галькой. Но он был жив.

Купец медленно приподнялся на локтях, посмотрел на ревущие перекаты, где плавали обломки его богатства, и вдруг… зашелся страшным, безумным хохотом. Этот раскатистый, жуткий смех одержимого человека полетел над тайгой.

— Ну?! — прокричал он в серое небо, поднимаясь на ноги. — Вот и приехали! Вот она, тайга! Вот оно, золото! Полоз близко, я чую его!

Из воды один за другим вылезали уцелевшие казаки. Мокрые, дрожащие от холода, с разбитыми лицами. Кто-то тупо смотрел перед собой, кто-то тихо выл от боли, оплакивая потерянного товарища и потерянные припасы. Из двенадцати человек на берег выбрались далеко не все.

Васька Барсуков вышел из воды последним. Он тяжело волочил ногу, а из глубокой раны на плече сочилась багровая кровь, пачкая разорванный чекмень. Казак намертво сжимал в руке уцелевшее ружье. Он подошел к хохочущему купцу, тяжело дыша, и спросил сквозь зубы:

— Живой, Илья Петрович?

— Живой! — безумно зыркнул на него Ветров. — Слава Богу, живы! Коней у нас нет, лодок нет, ну и к черту их! Собираем припасы , что к берегу прибило.Теперь пешком, прямо в чащу. Золото там, Васька. Нам назад дороги нет — либо найдем, либо сгнием здесь.

Остаток дня уцелевшие кружили по берегу, собирая то, что не успела унести яростная река. Добыча была скудной: несколько промокших ящиков с патронами, пара топоров, пару бочек с вином, и три ящика с припасами, запутавшихся в прибрежных кустах, да пара ружей. Конопатить и чинить было нечего — от шитиков остались лишь щепки. Казаки бродили как тени — злые, голодные, до нитки промокшие. Кто-то тихо материл сумасшедшего купца, кто-то молился за унесенного рекой товарища.

Ветров стоял на скалистом выступе, повернувшись спиной к реке. Он смотрел вглубь материка, туда, где за плотной стеной леса вздымались суровые, синие уральские горы.

— Нам туда, — твердо произнес он, указывая пальцем на скалистые вершины. — Там Полоз спит на золотых горах. Идем дальше. Кто повернет назад — пристрелю как собаку. За мной!

Казаки молча переглянулись. Васька сплюнул под ноги, перехватил ружье поудобнее и первым шагнул за купцом. Остальные, хмурясь, потянулись следом — в зловещую, глухую пасть тайги.

Глава 9.Чудь белоглазая.

Они шли долго, теряя счет часам.

Тайга обступила их глухой, непроходимой стеной. Огромные сосны в два обхвата закрывали небо своими кронами, погружая подлесок в вечный, сырой полумрак. Старая, потрескавшаяся кора деревьев напоминала чешую гигантских ящеров. Воздух здесь был тяжелым, застойным — пахло вековым мхом, прелью и сырой землей, которая никогда не видела солнечного тепла.

Под ногами пружинил глубокий, влажный мох. Ноги то и дело утопали в нем по