Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

Арсений меня не будил. Он сидел у окна, низко склонившись над столом. В утренних лучах лениво кружились пылинки, пахло сухой травой и старой бумагой. Парень сосредоточенно перебирал свои сокровища: пучки ломких кореньев, гладкие речные голыши, обрывки шерстяных нитей. Перед ним лежала огромная книга в потертом кожаном переплете. Страницы, пожелтевшие от времени и покрытые бурыми разводами, тихо шуршали под его пальцами. Арсений вел ногтем по заковыристым строчкам, хмурился и то и дело кусал губу, словно искал ответ на задачу, которая никак не желала решаться.

Я потянулась на лавке, протирая глаза. Тело казалось удивительно легким, звонким. Будто и не было вчерашнего лешего, гнетущего тумана и серебряной жилы, вспыхнувшей под ногами. Только в самой глубине груди, прямо под сердцем, остался крошечный, едва заметный уголек. Он приятно покалывал живым, мерным теплом.

— Ожила наконец? — Арсений не оборачивался, но я поняла, что он услышал мой вздох.

Он повернулся на лавке. В утреннем свете его лицо казалось резче, строже. Карий глаз смотрел мягко, а зеленый — пронзительно и холодно, точно осколок зимнего льда. Белая прядь упрямо падала на лоб.

— Вот и ладно. Стряхивай остатки сна, умывайся — и за стол. Времени у нас в обрез, а дел невпроворот.

— Это какое еще дело? — спросила я, свешивая ноги с лавки и нащупывая сапоги.

Арсений с глухим стуком захлопнул тяжелую книгу.

— Учиться будешь, Тася. Увидеть духа — это лишь полдела, считай, верхушка айсберга. А вот защититься от него, когда он решит подойти поближе, — тут совсем другой расклад нужен. Ты вчера на поляне такую силу выплеснула, что лесной хозяин перед тобой на корточки сел. Думаешь, чаща это забудет? Эхо от твоего дара далеко пошло. Теперь за тобой не только любопытные лешаки таскаться будут. Твари покрупнее да поопаснее тоже вкус почуяли. Так что садись-ка за обереги. Будем учиться ставить щиты.

Я подошла к ушату. Колодезная вода, пахнущая ржавым железом и стужей, обожгла лицо, мгновенно прогнав остатки дремоты. Кожа заколола, мысли прояснились. Когда я села за стол, Арсений пододвинул ко мне миску с исходящей паром пшенной кашей и кружку густого, пахучего взвара. Сам он есть не стал — подпер подбородок кулаком и принялся разглядывать меня, будто примерялся, с какого боку подступиться к обучению.

— Начнем с малого, — заговорил он, когда я отставила пустую кружку. — С утреннего оберега. Его ты должна будешь ладить каждый божий день, едва глаза откроешь. Это как засов на дверь повесить. Чтобы чужая чернота к коже не липла, чтобы дурной глаз мимо шел, а злое слово по дороге к тебе рассыпалось.

— И как его ладить? — я с любопытством потянула носом. С его стороны стола пахло горько и остро.

— А вот гляди, — Арсений ловко разложил передо мной три сухих пучка. — Полынь-трава, зверобой да крапива жгучая. И вот это, — он выкатил на середину стола крошечный, величиной с ногтик, зеленый осколок малахита. — Травы — это заслон от тех, кто из нави дышит. Камень — щит от лихого человека, от его зависти да злости. Все вместе — твоя броня. Смыслишь?

— Смыслить-то смыслю, — я осторожно коснулась пальцем сухих стеблей. — А делать-то с ними что? В узел связать?

— Смотри и повторяй, — Арсений взял несколько веточек полыни, добавил зверобоя и крапивы, а затем сильными пальцами перекрутил их, сминая в плотный жгут. — Вяжешь накрепко красной шерстяной нитью. Вот так, тремя узлами. В самый центр, под нить, прячешь камень. Этот пучок носишь с собой: хочешь — в карман клади, хочешь — за пазуху прячь, хочешь — в холщовую ладанку зашивай. Но главное не в траве, Тася. Главное — в слове. Одно слово нужно выдохнуть, но так, чтобы оно из самой печени шло.

— Какое слово? — я затаила дыхание.

— «Закрываюсь», — тихо, веско произнес Арсений, и мне показалось, что воздух в избе на секунду стал гуще. — Коротко и емко. Трижды говоришь про себя, когда на порог ступаешь. Поняла? Ну, пробуй.

Я придвинула к себе травы. Руки слегка подрагивали. Я набрала веточек, попыталась скрутить их, как он, но сухая крапива больно уколола пальцы, а полынь раскрошилась. Кое-как перетянула всё это дело красной ниткой, сунула в середину малахит и поспешно зажала в кулаке.

— Закрываюсь, закрываюсь, закрываюсь… — затараторила я.

Глава 7. Сборы.

Карагайская станица гудела растревоженным ульем с самого рассвета.

Как только солнце выкатилось из-за зубчатой стены соснового бора и зажгло крест на беленой станичной церкви, площадь перед домом сотника превратилась в бурлящий котел. Такой суматохи здесь не помнили с последней большой мобилизации. Мужики, надрывая пупы, тащили к реке тяжелые холщовые мешки, просмоленные ящики и дубовые бочонки. Бабы, сгрудившись у плетней, утирали концами платков глаза и глухо причитали, провожая своих кормильцев. Ребятишки визгливой оравой путались под ногами у грузчиков, то и дело огребали весомые отцовские подзатыльники и с плачем разбегались, чтобы через минуту снова выскочить из переулка. Свежий утренний воздух насквозь пропитался резким запахом дегтя, вяленой рыбы, оружейного пороха и дымящегося каравая. Пахло дальней, безвозвратной дорогой.

Илья Петрович Ветров стоял в самом центре этого хаоса, широко расставив ноги в щегольских сапогах. Он командовал громко, с лихорадочным, пугающим весельем. Словно собирался не в глухую, гиблую тайгу, откуда мало кто возвращался прежним, а на веселую Нижегородскую ярмарку. В его глазах горел сухой, одержимый блеск человека, который идет не просто за презренным металлом, а за самим счастьем, схваченным за хвост.

— Живее, братцы, поворачивайся! — громыхал его зычный голос над площадью. — До пристани путь неблизкий! Надо до полудня все шитики под завязку погрузить! Шевелись!

Елена Дмитриевна неподвижно стояла на высоком крыльце их нового дома. Из-под темного платка лицо ее казалось серым, как зола. Она смотрела на мужа молча, с невыразимой, застарелой усталостью. Ее глаза, припухшие и красные, выдавали бессонную ночь. Она плакала долгими часами, пока Илья спал тяжелым, хмельным сном. Настенька и Поленька испуганно жались к материнскому подолу, боязливо поглядывая на кричащую толпу и нагруженные плоскодонки у берега. Маленький Митенька намертво вцепился в складки маминой юбки. Мальчик за все утро не издал ни звука. Он вообще подозрительно притих с самого приезда на Урал — словно его детская душа знала какую-то мрачную тайну, которую взрослые в своей суете напрочь отказывались замечать.

С Ветровым в тайгу уходили двенадцать человек.

Двенадцать