Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

— Ладно, — сказал он. — Хватит. На сегодня. Хватит. Устал я. Старый. Пойду. Отдохну. А ты сиди. Думай. Слушай. Жди. Скоро вернётся. Он. Твой. Ведьмак. С травой. С камнем. С чем-то ещё. Тогда поговорим. Тогда продолжим. Тогда начнём. По-настоящему. А пока сиди. Думай. Слушай. Жди. Как я. Как она. Как все. Кто свой. Кто тут. Кто навсегда.

Глава 5.Лесное знакомство.

Арсений разбудил меня, когда ночь еще крепко держалась за землю.

Я открыла глаза — в окно ломилась густая, чернильная мгла. Только там, на самом востоке, за зубчатой стеной дальних сосен, едва заметно теплилась розовая полоска, нежная, как первый робкий вздох. Я лежала под тяжелым, пахнущим овчиной тулупом и слушала, как Арсений ходит по избе. Ступал он странно: мягко, без единого стука или скрипа половицы. Словно боялся разбудить не меня, а кого-то другого, притаившегося по углам в темноте.

Я села на лавке, потирая заспанные глаза. Тягучая слабость наконец-то ушла из костей, оставив после себя странную, легкую пустоту — как после долгой хвори, когда тело уже окрепло, а душа все еще помнит недавнюю боль.

Арсений стоял у окна спиной ко мне. Широкие плечи, простые полотняные рукава, перехваченные ремешком черные волосы с приметной, резко белеющей прядью. Он смотрел в окно так пристально, будто пытался разглядеть в чаще то, что упорно от него пряталось. От его неподвижного силуэта в избе становилось еще тише.

— Арсений… — негромко позвала я.

Он резко обернулся. В полумраке его глаза казались чужими: один карий, теплый и вязкий, как лесной мед, другой — холодный, сверкающий зеленым малахитом. Он разглядывал меня так долго и внимательно, точно видел впервые. Шагнул ближе, опустился на лавку рядом. Дохнуло горьковатым дымом, сухими травами и надежным мужским теплом.

— Знаешь, Таисья, я ведь всю ночь глаз не сомкнул, — глухо нарушил он молчание. — Всё думал.

— О чем? — я подобрала под себя ноги.

— О тебе. Точнее, о том, что ты вчера устроила. С домовым. Я всё никак в толк не возьму, как у тебя вышло. Ты ведь его с ходу разглядела! Первый раз в жизни, без учения, без единой подсказки. Мне, чтобы первую тварь увидеть, пришлось три года у старого ведьмака в услужении ходить. Он мне глаза открывал, заставлял узлы вязать, травы курить, растолковывал каждый шорох… И только тогда я смог. А ты просто зашла — и здрасьте, дедушка. Понимаешь вообще, какая это редкость?

Я молча кивнула, не зная, что ответить. Арсений пытливо вглядывался в мое лицо, словно ждал, что я сейчас выдам какую-то тайну, но я лишь плотнее закуталась в тулуп.

— Это дар, — веско обронил он. — Настоящий, чистый. Сила не каждому дается. У меня она есть, и у тебя вот проснулась. Только у меня дар прямой, понятный, а твой может оказаться куда глубже. Или шире. Вот сегодня и проверим, где твои границы. Что ты можешь, а где пасуешь.

— А если я ничего больше не увижу? — тихо спросила я, и по спине пробежал холодок.

Арсений прищурился, взвешивая каждое слово:

— Если не увидишь… Значит, дар у тебя короткий. Малый. Только на дом да на подворье. Будешь ведать тех, кто под печкой шумит, кто в хлеву коням гривы путает да за баней угли караулит. Домашних духов — и обчелся. А лесные хозяева, речники, горные — все они для тебя закрыты останутся. Они ведь дальше, они сложнее устроены. Им людские стены не указ, они в дикой силе живут. Не разглядишь их — значит, удел твой со своей избой вековаться.

Он снова повернулся к окну, за которым понемногу бледнели сумерки, а потом уверенно мотнул головой:

— Но что-то мне подсказывает, что дар у тебя не из малых. Ох, не из малых. Раз домовой тебе сразу показался — это чутье природное, редкое. Если я прав, ты и леших за версту почуешь, и водяных, и весь этот мир, который от обычных людей спрятан. Поняла меня?

— Поняла, — я вздохнула. — Так мы в лес идем? Кто там?

— Лешак, — коротко бросил Арсений, поднимаясь. — Может, русалка у затона, если повезет. Они с домовыми и близко не стояли. Домовой — он свой, прикормленный, к человеку привычный. А лесные — дикие. Ошибешься — закружат, запутают так, что костей не сосчитаешь.

Он сунул мне в руки увесистый ломоть ржаного хлеба, густо смазанный пахучим медом, и кружку горячего, горьковатого отвара.

Когда мы вышли на крыльцо, туман распластался по земле, будто парное молоко в огромном блюде — плотный, жирный, белый. Он лениво клубился у колодца, сползал за поленницу, словно живое, дышащее существо. Я жадно вдохнула сырой, пронзительный воздух. В груди сладко защекотало от холода. На востоке небо расплывалось нежным румянцем, будто кто-то невидимый провел по облакам мягкой кистью. Лес еще спал, птицы молчали, и лишь глубоко в чаще упрямо и размеренно, точно далекое сердце, стучал дятел.

Арсений шел ходко, не оглядываясь. Я едва успевала за ним, стараясь ступать строго след в след.

Лес встретил нас глухим, настороженным молчанием. Сосны-великаны в два обхвата уходили вершинами в бледнеющее небо. Их темная кора, покрытая глубокими трещинами, походила на кожу древних ящеров. Воздух здесь был густым — пахло смолой, прелой хвоей, сырым мхом и чем-то еще, вековым, не имеющим имени.

Мы шагали долго. Я покорно смотрела под ноги, перешагивая через узловатые корни, которые выползали на тропку, словно застывшие змеи. Вдруг Арсений резко остановился.

— Пришли, — негромко сказал он.

Я подняла голову. Перед нами раскинулась небольшая, идеально круглая поляна, окруженная плотной стеной малинника. Арсений по-хозяйски опустился на замшелый пень, вытянул ноги и хлопнул ладонью по соседней коряге:

— Садись, переведи дух. Дальше я тебе не помощник, сама давай.

Я примостилась рядом, уставившись на него:

— И чего мы ждем?

— Лешего, — спокойно отозвался Арсений, всматриваясь в чащу. — Его угодья. Обязан объявиться. Он завсегда выходит, когда в лесу новый человек появляется. Смотрит, приценивается — свой пришел или чужак, которого проучить надо.

— А если не захочет выходить?

— Выйдет, — усмехнулся Арсений. — Они, старики эти, до чужого глаза любопытные. Сидит целыми днями один, скучища смертная, а тут ты — молодая, пахнешь по-особенному. Приковыляет, вот увидишь.

Мы затихли. Минуты тянулись бесконечно. Я разглядывала узоры на мокрому мху, считала пролетающих птиц, как вдруг слева, прямо за кустами дикой малины, раздался тяжелый, утробный шорох. Кто-то огромный шел сквозь чащобу — медленно, грузно, ветками не хрустел,