Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

местных казаков. Хмурые, плечистые, с окладистыми бородами и лихими чубами, выбивавшимися из-под папах. Руки у каждого — точно кованые грабли, а взгляды — острые, как затухающие угли. Сброд Илья Петрович собрал приметный, надежный, но отчаянный. Был тут знаменитый на всю округу медвежатник с тяжелой кованой рогатиной. Был угрюмый кузнец, не расстававшийся со своим пудовым молотом. Шагал в ряду и ссыльный каторжанин с кривым ножом за широким поясом, и бывалый охотник-промысловик с потертой винтовкой. За ними пристроился безусый казачок с потертой гитарой, а позади всех хромал ветеран прежних войн с тяжелым костылем. Был среди них даже немой громила с огромным плотницким топором и местный мальчишка, блаженно улыбавшийся утреннему солнцу. Возглавлял эту дюжину сын станичного сотника — Васька. Молодой, горячий, чернобровый, с породистым лицом и отцовским надменным прищуром. На его бедре тускло поблескивала боевая сабля.

Сам станичный сотник стоял чуть поодаль у коновязи. Он медленно крутил длинный седой ус, хмуро наблюдая за суетой. Помолчав, он подошел к Ветрову и негромко обронил:

— Ну что, купец… одиннадцать бойцов тебе выделил. Прямо как апостолов вас будет. Только вот Христа среди вас что-то не видать.

Ветров закинул голову и раскатисто, дико расхохотался. Так смеются только люди, поставившие на кон последнюю рубаху.

— Ничего, Ерофеевичь ! — крикнул он, хлопая сотника по плечу. — Вот найду в горах золотую жилу, тогда и Христос найдется, и почет, и благодать! Всё у нас тогда будет! Хватит и станице вашей, и моим внукам!

Сотник лишь тяжело покачал головой. Ничего не ответил, со вкусом сплюнул под ноги желтую табачную слюну и молча пошагал прочь — к своей канцелярии, к своим привычным, земным делам.

Закупались к походу долго и основательно — целых три дня. Ветров денег не считал и швырял целковые направо и налево. В Нижнем Новгороде он продал все товары, лавку и склад. Оставив лишь поместье и прилавки на рынке для старшего сына, при себе имел лишь мешки с наличностью и свою ядовитую одержимость.

На подводы грузили мешки с мукой — десять штук, туго набитых и перевязанных суровой бечевкой. Следом шли ящики с крупой: желтым пшеном, колотым горохом и серой перловкой. Рядом громоздилась каменная соль, сахарные головы, твердые, как речной лед, и плитки прессованного черного чая. Для казаков Илья скупил весь лучший табак в лавке и несколько тяжелых дубовых бочонков с крепкой водкой. Но больше всего места занимал опасный груз: бочонки с сухим ружейным порохом, мешки с тягучим серым свинцом, пять новеньких, пахнущих заводской смазкой ружей и сотни патронов в цинковых ящиках. Острые ножи, дюжины топоров, смоленые канаты, бочки с липким черным дегтем для конопатки лодок, коробки со спичками, восковые свечи и рулоны крепкого полотна — купец предусмотрел каждую мелочь.

У причала покачивались четыре шитика — плоскодонные, широкие лодки, густо промазанные пахучей смолой. На них отряду предстояло спуститься по бурной реке, а затем пробиваться вверх по диким таежным притокам, сквозь завалы и пороги, к тем самым горам, где, по слухам, залег Великий Полоз.

Ветров самолично обходил каждую подводу. Он щупал мешки, нюхал смолу, заглядывал в глаза нанятым казакам. Он искал в них ту же искру, что жгла его самого. И находил. Казаки ухмылялись в усы, переглядывались. Наконец, медвежатник не выдержал, сплюнул травинку:

— Слышь, Илья Петрович… А ежели придем на место, а там шиш? Ну, нету никакого Полоза и золота нету? Зря, выходит, тайгу топтали?

— Есть оно там! — рявкнул Ветров, и глаза его на секунду превратились в щелки. — Я его во сне видел! Слышите вы? Он сам меня звал, золото свое под ноги бросал! Он меня выбрал! Я найду эту жилу и всему миру докажу, что я не дурак и не пустозвон, а купец первой гильдии! Настоящий, фартовый человек!

Мужики переглянулись, шумно вздохнули, а потом дружно захохотали — грубо, раскатисто. Махнули руками, откупорили одну из походных бутылей и пустили ее по кругу. Выпили за фарт, за золото. Раз купец платит вперед — чего не сходить? Договор дороже денег, по рукам ударили — значит, надо идти до конца.

Вечером Ветров вернулся в избу. Он был изрядно пьян, но крепок на ногах. Лицо горело румянцем, из-под насупленных бровей по-прежнему полыхали безумные искры. Елена Дмитриевна сидела у нетопленой печи, безучастно глядя в окно на пустеющую улицу.

— Завтра чуть свет запрягай телегу, — шумно выдыхая перегар, приказал он с порога. — Поедешь за Аглаей. Хватит ей у этого лесного бирюка отсиживаться. Привези ее в станицу. Перед моим отъездом надо дело справить — познакомить её с Васькой, сыном сотника. Пусть парень посмотрит, какая у меня старшая красавица. Васька-то со мной в тайгу уезжает, плечо к плечу идти будем, так что пускай перед дорогой девку увидит. Семьями знаться надо. Договорился я с сотником.

Елена Дмитриевна вздрогнула, точно от удара хлыстом. Она медленно повернула голову к мужу, в упор глядя на его тяжело дышащую фигуру:

— Илья… Побойся Бога. Какое знакомство? Девочка едва дышит, она у ведьмака этого лечится, из ума выжил. Она слаба телом, она не поедет! Воли ее на то нет, оставь ты её в покое хотя бы пока в поход не сходишь!

— Она моя дочь! — наотмашь отрезал Ветров, грохнув кулаком по кухонному столу так, что зазвенели плошки. — И сделает так, как я велю! Сказано — привезти для знакомства, значит, привезешь! У меня хозяин кто в доме, моя воля — закон. Поняла меня, мать?

— А если не поедет? — голос Елены Дмитриевны сорвался на глухой, отчаянный шепот. — Если наотрез откажется, если скажет, что не ее это? Что тогда делать будешь? Силой свяжешь?

Ветров вдруг подошел ближе, и его лицо перекосила злая, трезвеющая гримаса:

— Тогда нам всем тут петля, Эля. Станичники — народ темный, скорый на расправу. Ежели они пронюхают, что моя старшая дочь у ведьмака в лесу безвылазно живет, они нас в три дня со свету сживут. Скажут — нечисть в дом пригрели, грех на станицу накликали. Избу подожгут, и ведьмака твоего, и Аглаю, и нас с малыми по ветру пустят! Понимаешь ты головой своей бабьей?!

Елена Дмитриевна долго смотрела в его налитые кровью глаза. Силы оставили ее. Она медленно опустила голову, кусая губы, чтобы не закричать от бессилия.

— Поняла… — тихо, едва слышно прошелестела она. — Завтра поеду. Привезу ее. Сделаю, как велишь.

Илья довольно крякнул, посчитав разговор оконченным, и завалился на лавку, прямо в сапогах. А его жена медленно поднялась и пошла в дальний угол