Невеста уральского ведьмака - Виктория Крафт

всё еще царило предпоходное безумие. Пыль стояла столбом. У реки шипели, конопатя лодки дегтем, казаки. Наш новый дом встретил нас шумом и топотом. Едва мы с матерью вошли в горницу, навстречу нам вышагнул отец. Шапка на затылке, рубаха расхристана, в глазах — хмельной, безумный задор.

— Привезла! — рявкнул он, завидев меня, и лицо его расплылось в довольной ухмылке. — Ну ладно, ладно! Проходи, Аглашка, садись к столу. Вовремя успели! Знакомься давай. Василий, сын сотника! Со мной в тайгу уезжает, первое мое плечо в походе, парень отчаянный! Пущай перед дорогой посмотрит, какая у меня старшая красавица. Семьями знаться надо!

За столом, развалившись на широкой лавке, сидел молодой казак. Одет он был с иголочки: синий чекмень, серебряные газыри на груди, на поясе — дорогая сабля в ножнах, украшенных чернью. Из-под лихо заломленной папахи выбивался смоляной чуб, а аккуратные черные усы были заносчиво подкручены вверх. Васька был хорош собой — статный, чернобровый, с хищным казачьим прищуром. Но в его взгляде, которым он с ходу смерил меня от сапожек до макушки, читалась сытая, уверенная в себе гордыня.

— Здорово живешь, Аглая Ильинична, — лениво протянул он, не поднимаясь с места, лишь небрежно прикоснулся пальцами к козырьку. — Наслышан, наслышан про твою хворь купеческую. А отец твой говорил — красавица. Не соврал Илья Петрович, ладная девка. Будет по кому в тайге скучать.

Я молча опустила глаза, как учил Арсений, поклонилась невысоко, чинно:

— Здравствуй, Василий Петрович.

Отец громко хлопнул Ваську по плечу, отчего тот даже поморщился, и раскатисто захохотал:

— Я ж говорил! Моя кровь, нижегородская! Обернемся с золотишком, тогда обо всем и потолкуем! А пока — запоминайте друг друга! Садись к столу, дочка, обем это дело перед дальней дорогой!

Васька лениво усмехнулся, поглаживая рукоять сабли и не сводя с меня наглого взгляда. Я стояла перед ними, покорно сложив руки на фартуке, а сама крепко, сквозь ткань, сжимала в кармане утренний оберег. Пусть уезжают. Пусть забирают отца, пусть ищут свое проклятое золото. Я вытерплю это знакомство, вытерплю их хмельные речи. Главное — выстоять до рассвета, пока их смоленые лодки не отчалят от карагайского берега.

Глава 8. По реке.

Ночь перед великим отплытием выдалась душной, липкой и тревожной.

Станичный дом Ветровых ходил ходуном. Отец, раззадоренный скорым фартом и хмелем, шумел в горнице, проверяя списки припасов. Васька, сын сотника, изрядно выпив для храбрости, решил, что купеческая дочка ему уже по праву принадлежит. Наглец подкараулил меня в темных сенях, когда я возвращалась из погреба с крынкой молока.

— Что, Аглаюшка, всё глаза в пол прячешь? — пахнув на меня сивухой и дешевым табаком, Васька перегородил дорогу и уперся рукой в бревенчатую стену. — Ты не смотри, что я в тайгу ухожу. Обернемся — и под венец тебя заберу. Уж я-то заставлю тебя улыбаться, не всё ж тебе бледной тенью ходить.

Он потянулся своей тяжелой, пахнущей ружейным маслом лапищей к моему подбородку. Сердце испуганно екнуло, но я тут же вспомнила слова Арсения. Пальцы в кармане сами намертво сжали утренний оберег — ломкую полынь да зверобой. «Закрываю себя. Закрываю», — мысленно прошептала я, выставив вперед невидимую, глухую стену из домашнего тепла.

В ту же секунду Васька странно дернулся, точно его крапивой по лицу хлестануло. Ошпаренный неведомой силой, он отшатнулся, шумно выронив из рук зажигалку, и зашипел, тряся ладонью.

— Ты чего тут крутишься, щегол?! — рявкнул из темноты внезапно зашедший в сени Илья Петрович. Отец, несмотря на хмель, в делах семейного гонора был скор на расправу. — Я зачем тебя в дом позвал? Семьями знаться, а не девку мою по углам тискать! Ты мне в тайге нужен со своей саблей, а не в денниках! А ну, пошел вон к мужикам на берег, пока я сотнику не высказал, какого смутьяна он вырастил!

Васька, багровея от стыда и злобы, зыркнул на меня исподлобья, подобрал вещицу и пулей выскочил во двор. Отец лишь тяжело, насупленно сопел в темноте. Нагоняй парню он дал знатный, но на уме у него было только одно — рассвет.

Утро выдалось пронзительно ясным.

Солнце медленно поднималось над мохнатым сосновым бором, и река загорелась — вся, от берега до берега — розовыми, золотыми и синими искрами. Вода была ледяная, быстрая, бешеная. На перекатах она шумела и пенилась, бросаясь на валуны, а в редких глубоких омутах замирала, густая и темная, точно огромный лесной глаз. На берегу, у самой кромки воды, замерли четыре шитика — плоскодонные, свежесмоленые лодки, пахнущие дегтем. Возле них, укладывая последние ящики, суетились казаки.

Илья Петрович Ветров стоял у самой воды. Он смотрел на реку долго, не отрываясь — словно пытался разглядеть на дне скрытые сокровища, которые видел только он один. Потом резко обернулся. Посмотрел на осунувшуюся жену, на заплаканных Настеньку и Поленьку, на притихшего Митеньку и на меня. Лицо его было бледным, но глаза горели тем самым сухим, одержимым блеском.

— Ну, с Богом, православные! — зычно крикнул он.

Быстро, размашисто перекрестился на зелёный купол церкви, шагнул на нос передней лодки и оттолкнулся шестом от берега. Назад он больше не оглядывался.

Казаки дружно налегли на весла. Двенадцать человек. Двенадцать тяжелых судеб. Васька сидел на корме последнего шитика. Огребя ночной нагоняй, он больше не скалился. Казак хмуро смотрел на берег, прямо на меня. Перед самым поворотом реки он криво, с затаенной обидой, но тепло махнул мне рукой, а затем резко перехватил тяжелое весло и включился в общую греблю.

Река подхватила их щепками, понесла вниз по течению. Туда, где смыкалась вековая тайга, где синели дикие горы, где затаилось золото и ждал своего часа Великий Полоз.

Первый день пути отряд шел легко.

Река в этих местах была широкой, вальяжной. Песчаные берега заросли редкими, залитыми солнцем соснами. Вода слепила глаза зеркальным блеском. Казаки сначала гребли лениво, вразнобой. Смеялись, травили соленые походные байки, вспоминали старые стычки. Кто-то дремал на мешках с мукой, кто-то негромко затянул казачью песню, а кто-то просто задумчиво курил трубку, глядя на проплывающие мимо берега.

Ветров сидел на самом носу головной лодки, выпрямив спину. Он безотрывно смотрел вперед, туда, где река резала лесной массив. В его голове шумели не волны, а шорох золотого песка.

Васька Барсуков в последней лодке то и дело оборачивался назад, на станицу, которая с каждым часом становилась всё меньше, превращаясь в крошечную точку, пока и вовсе не утонула в мареве. Он всё думал об Аглае — о её странном, леденящем взгляде в сенях, о её внезапной гордости. Парень криво ухмылялся в усы: