Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

— Ты его защищаешь, — шепчет она удивленно, глядя на меня снизу вверх. — Почему? Он же тебя обидел...

Потому что люблю его… Потому что, несмотря ни на что, все еще люблю так, что больно дышать. Потому что не могу иначе...

Молчу, не в силах произнести ни слова.

— Женя, — она вдруг смотрит прямо, серьезно, почти по-взрослому, хотя глаза еще красные от слез, — а ты любишь моего папу? Ну, так по-настоящему любишь? Как в кино?

25 глава

Влад

Три месяца.

Тогда, после той ночи, когда Маша уснула в моих руках — я набирал сообщение. Стирал. Набирал снова.

«Прости».

«Вернись».

«Я был неправ».

Все звучало жалко. Потому я и не отправил.

Решил — так будет лучше. Для нее. Она молодая, красивая, у нее вся жизнь впереди. Зачем ей мужик с ребенком, с багажом, с неумением любить нормально? Зачем ей я — тот, кто выбросил ее на улицу посреди ночи, как… как вещь?

Убедил себя, что поступаю благородно. Что отпускаю. Что даю ей шанс на нормальную жизнь.

Вранье.

Я просто струсил.

Испугался услышать «нет». Испугался, что она пошлет меня — заслуженно, справедливо. Испугался, что мой звонок разбередит рану, которая, может, уже затянулась…

Первый месяц был адом.

Маша не разговаривала. Вообще. Смотрела сквозь меня пустыми глазами и молчала. Ела через силу — три ложки супа, полпеченья, глоток воды. Я считал каждый кусок, который она проглатывала.

Няни сменялись очень быстро… Второй месяц были сплошные истерики. И я сам начал сдаваться. Сам стал одержимо следить за Женей и ее соцсетями, где было чертовски мало фото.

Мою малышку же как прорвало.

Первая случилась в магазине игрушек. Я пытался ее порадовать, чтобы купила себе что хотела, любую куклу, любой конструктор. Маша шла мимо полок и ей было все равно. А едва я сказал, что скоро у нее день рождения, через пару месяцев, она мне ответила резкой переменой настроения и истерикой…

Вторая истерика — в школе. Позвонила учительница и я примчался.

Маша сидела под партой и не вылезала. Вокруг толпились одноклассники, кто-то хихикал, кто-то показывал пальцем. Учительница беспомощно разводила руками.

— Что случилось? — спросил я, опускаясь на колени рядом с партой.

— Они сказали, — всхлип, — что у меня нет мамы… И няни тоже нет… Что я никому не нужна…

Забрал ее домой. Нес на руках до машины. Она вцепилась в мою шею и плакала — тихо, безнадежно, как плачут, когда уже не верят, что станет лучше. Кажется, тогда она меня простила. Не знаю, как я это понял, но Маша снова начала мне доверять. Я был единственный, кто был рядом с ней и одновременно тот, кто все разрушил. Но… тогда было уже поздно… Поздно звонить Жене. Вероятно, она могла и отпустить эту историю. Время прошло, она кажется устроилась куда-то в садик.

А еще на каждой фотографии она выглядела невероятно… Я жалел о каждом своем слове. Обо всем жалел. И пожинал, что посеял.

Третья истерика — самая страшная.

Три часа ночи. Крик из детской — такой, что я подскочил на кровати и бросился туда, не разбирая дороги, врезался плечом в дверной косяк.

Маша билась на кровати, кричала что-то невнятное, глаза открыты.

— Женя! Женя, не уходи! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я все сделаю! Только не уходи!!!

Схватил ее, прижал, качал как младенца, шептал что-то бессмысленное — «я здесь, я с тобой, все хорошо» — пока она не очнулась. Уставилась на меня мокрыми глазами.

— Папа, — голос хриплый, сорванный, — она ушла. Насовсем ушла. Как и мама… Она не вернется, даже если ты с ней поговоришь. Папа, нас правда никто не любит?

— Тише, маленькая. Тише…

— Это из-за тебя. Ты ее прогнал… Она настолько тебя обидела? Почему ты ее прогнал?

Мне нечего было ответить. Потому что… Женя ничего не сделала…

Это я сорвался и после решил, что девушка, которая что-то ко мне чувствует, не может быть няней моему ребенку.

После той ночи я впервые подумал: может, позвонить? Может, хотя бы ради Маши…

Но не позвонил.

Потому что — какое право? Сам сломал — сам терпи. А Женя… Женя, наверное, уже счастлива с кем-то нормальным. С тем, кто не будет вышвыривать ее на улицу.

Потом Маша чуть успокоилась. Перестала плакать. Просто — замолчала. Ходила по дому как тень. Ела, потому что я заставлял. Делала уроки, потому что надо. Смотрела в стену часами.

Психолог — лучший в городе, пять тысяч за сеанс — развел руками.

— Травма привязанности. Девочка потеряла значимого взрослого. Судя по всему, уже во второй раз. Нужно время. И, желательно, контакт с этим человеком…

— Может быть иначе как-то?

Он посмотрел так, будто я сам — тяжелый пациент.

— Тогда — ждите. И будьте рядом. Это все, что вы можете.

Был рядом. Каждый вечер. Отменял встречи, сворачивал совещания, сбегал с переговоров — лишь бы успеть домой к ужину. Сидел с ней, читал книжки, смотрел мультики, которые она не смотрела, а просто — сидела рядом.

Молча.

Я разговаривал за двоих. Рассказывал про работу, про погоду, про то, что видел по дороге. Она иногда кивала. Иногда даже обнимала меня…

И я чувствовал, как схожу с ума. Медленно. По чуть-чуть. Каждый день теряя еще один кусочек себя.

26 глава

Сегодня же все иначе.

Маша возвращается с экскурсии — и я слышу ее возращение сразу же, и замираю на пару секунд, слыша ее звонкий голос.

Она что-то щебечет водителю, потом влетает в квартиру — раскрасневшаяся, с растрепанными косичками, и в глазах… Господи, в глазах — жизнь. Та самая искра, которую я не видел три месяца.

— Папа! — бросается ко мне, обнимает. — Папа, там было так красиво!

Стою как идиот. Руки сами опускаются на ее плечи. В горле — ком.

— Расскажешь за ужином?

— Да! Я жутко голодная. Там в автобусе кормили, но так невкусно, а я все равно ела, представляешь?

Она ела. Сама. С аппетитом.

Что-то случилось. Что-то очень хорошее.

Мы садимся за стол ужинать, я тоже голодный, ждал малышку, чтобы с ней покушать. Сегодня Маша сидит напротив и ест. По-настоящему ест. Макароны с сыром, ее любимые, которые я не готовил три месяца, потому что она все равно не притрагивалась.

Сейчас — уплетает за обе щеки.

И говорит. Без остановки. Как