Ищу няню. Интим не предлагать! - Tommy Glub

из одного ведра. Про кафе, про чизкейк, про мальчика за соседним столиком, который ковырял в носу и Маша показала ему язык.

— А Женя сказала, что так нельзя, — хихикает она. — Но сама тоже смеялась, я видела!

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь.

А внутри — больно. Так больно, что трудно дышать.

Они могли бы делать это каждый день. Могли бы быть семьей. Если бы я не…

— Пап, — Маша вдруг становится серьезной. — А Женя теперь будет всегда с нами?

— Она будет приходить каждый день, — отвечаю осторожно. — Забирать тебя из школы, гулять…

— Нет, я не про это, — она качает головой. — Я про… ну… насовсем. Я хочу… Чтобы она жила с нами.

Горло сжимается.

— Маша…

— Ты же ее любишь, — говорит она просто, будто это очевидно. — Я знаю. Ты сам сказал.

— Это сложнее, малыш. Гораздо сложнее.

— Почему?

Потому что я все испортил. Потому что она меня не простила. Потому что у нее кто-то есть — или нет, но она так сказала, а значит, не хочет меня. Потому что я — последний человек на земле, которому она может доверять.

— Взрослые… — начинаю и осекаюсь. Ненавижу эту фразу. — Я сделал ошибку, Маша. Большую ошибку. И теперь…

— Попроси прощения, — перебивает она.

— Уже просил.

— Еще раз попроси. Женя добрая. Она простит.

Если бы все было так просто.

— Пора спать, — говорю мягко. — Завтра в школу.

Она вздыхает, но не спорит. Я несу ее в комнату, укладываю, подтыкаю одеяло. Она хватает меня за руку.

— Пап.

— М?

— Ты правда ее любишь?

Смотрю на нее — на эти огромные синие глаза, на серьезное личико — и не могу соврать.

— Правда.

— Тогда не сдавайся, — шепчет она. — Женя говорила, что если чего-то очень хочешь — надо бороться. Даже если страшно.

Наклоняюсь, целую ее в лоб.

— Спи, малыш.

— Обещай, что не сдашься.

— Маша…

— Обещай!

— Обещаю, — говорю, потому что не могу иначе.

Она улыбается — сонно, счастливо — и закрывает глаза.

Выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Стою в коридоре, прислонившись к стене.

Обещал.

Черт.

Душ горячий, почти обжигающий. Вода бьет по плечам, по спине, по затылку. Закрываю глаза — и вижу ее.

Женя.

Как она стояла сегодня на пороге. Как смотрела — холодно, отстраненно, держа дистанцию. Как ее губы произнесли: «Это моя работа». Как она развернулась и ушла, не оглянувшись…

А потом — та Женя. Три месяца назад. Та ночь.

Ее глаза — затуманенные, темные от желания. Ее руки на моей спине. Ее тихий стон, когда я…

Сжимаю кулаки. Упираюсь лбом в холодный кафель.

Хватит. Хватит себя мучить.

Она сказала — у нее кто-то есть. Сказала — между нами ничего не может быть. Сказала — достаточно ясно, достаточно твердо.

Я должен это принять.

Должен радоваться, что она вообще согласилась вернуться. Ради Маши. Не ради меня — ради Маши.

Это больше, чем я заслуживаю.

Это гораздо больше.

Выключаю воду. Стою, стекая, глядя на запотевшее зеркало.

Там, за слоем пара — мое отражение. Размытое, нечеткое. Я и сам себя не узнаю в последнее время.

Как я мог так поступить? Неужели тогда я так боялся?

Страх. Вот как. Тупой, животный страх. Страх потерять контроль. Страх впустить кого-то. Страх, что если она останется — я сломаюсь окончательно.

И вот — сломался все равно. Только теперь еще и без нее.

Обматываю полотенце вокруг бедер. Иду в спальню.

Кровать огромная, холодная. Ложусь, смотрю в потолок.

Она где-то там сейчас. В своей квартире. Может быть, с ним — с тем, кто у нее «появился».

Сжимаю зубы.

Нет. Не думать об этом. Не представлять.

Но мозг — сволочь. Подкидывает картинки. Ее улыбка — но не мне. Ее смех — но не со мной. Ее руки на чужом теле. Ее губы на чужих губах.

Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку.

Зачем ей врать?

Вопрос не отпускает. Крутится, как заезженная пластинка.

Тот взгляд. Эта потерянность. Эта тень в глазах.

Если она счастлива с кем-то — почему?

Если не счастлива — зачем говорить, что кто-то есть?

Она защищается?

От меня?

Потому что я сделал ей больно. Потому что она мне не доверяет. И правильно. Кто бы доверял?

Но эта мысль — что она могла соврать, что «кто-то» может быть выдумкой, щитом — она не дает покоя.

Надежда. Проклятая, мучительная надежда.

Я не заслуживаю надежды.

Но не могу от нее избавиться.

Маша сказала — не сдавайся.

Даже если страшно.

Страшно — это мало сказать. Я в ужасе. В абсолютном, парализующем ужасе. Потому что если я попробую снова, если попытаюсь — и она скажет «нет»…

Я этого не переживу.

Но если не попробую…

Тоже не переживу.

Закрываю глаза.

Женя…

Ее лицо — последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в тяжелый, беспокойный сон.

И первое, о чем думаю, когда просыпаюсь.

29 глава

Целый месяц я живу на два мира — свой и их. Утром — садик, днем — Маша. Вечером — пустая квартира, потому что мама зачастую проводит время у подруг.

И все это время я играю роль.

У меня кто-то есть. Я делаю вид при Владе, что у меня очень много дел. Что меня ждут, потому я так спешу. Не потому что я бегу от него, а потому что меня ждут.

Никого у меня нет. Но он не должен об этом знать.

Я играю аккуратно — не нагло, тонко. Иногда прихожу чуть более ухоженной, чем нужно. Новая помада. Серьги, которых раньше не носила. Вечерние духи — томные, с нотами жасмина.

Замечает ли он? О, еще как. Я вижу, как его ноздри чуть раздуваются, когда я прохожу мимо. Как пальцы сжимаются на дверном косяке. Как он отводит взгляд — резко, зло, будто обжегся.

Мне не должно быть от этого приятно. Но мне приятно. Стыдно, больно и приятно одновременно…

С Машей же все прекрасно.

Она снова смеется, снова ест с аппетитом, снова болтает без умолку. У нас есть маршруты, «наше» кафе с лампами-облаками, ритуалы. Утренние сообщения — «доброе утро» ровно в семь пятнадцать. Вечерние звонки перед сном…

— Женя, а ты знала, что у осьминога три сердца?!

— Знала.

— А ты знала, что я тебя люблю?

— Вот это — самое лучшее, что я знаю.

Она хихикает, и я слышу, как Влад где-то на фоне говорит: «Маша, отбой». И его голос — даже приглушенный — заставляет что-то сжиматься внутри.

А