Унтерменш - Саша Сарагоса

долгими зимними вечерами... А-а-а! Как? Я оказался нужен потомкам, представляешь? Смешно? Зря!.. А-ха-ха! — Хорст по-мефистофельски захохотал и указал на меня: — Их не менее любимый крестный маршировал перед фюрером и дуче, обещал научить стрелять. А теперь, когда у него есть еще и собака... Короче говоря, твои похороны тоже откладываются. Так что, смело езжай в свой Берлин!

Я рассмеялся уже искренне:

— Иди в задницу, трепач!

— Куда я пойду? Харди, ты не понял? Мы оба уже в заднице! — Хорст подошел ко мне и продолжил паясничать. — Она огромна, как... как седалище Геринга!..[97] Ты подумай, поживем мы сотню лет, другую. А потом? Будем блуждать, как два вечных жида? Два юде? Ты ариец, как с плаката. У меня сам Барбаросса[98] и Генрих Птицелов[99] в родословной. Я напуган, Харди. Не сплю ночами!..

Хорст притянул меня за шею, потряс по-дружески за волосы. Прижавшись лбами, мы хохотали как два безумца. Я даже не знал, над чем мы смеялись, но остановиться не могли...

Вдруг в дверь позвонили, а настойчивый стук перерос в грохот. Хорст заковылял к двери.

—...Мне страшно, любимый! — женский голос захлебывался в слезах: — Я хотела оставить, но... Там появились они! Как из воздуха! Что теперь будет? Что?..

— Тише, я не один. Проходи, останешься у меня... Успокойся, говорю! Я все решу. Сам.

Жесткость Хорста подействовала отрезвляюще. Рыдания стихли. Он провел гостью в другую комнату.

Вернулся напряженным, сосредоточенным. Ни следа, что минуту назад аж сгибался от смеха. Только красные пятна на сжатых скулах.

— Знакомая, — пояснил он. — Муж — тиран, подонок... Долгая история.

— Как удачно, у меня как раз нет времени.

Хорст понимающе закивал. Подал шляпу, зонт. Спросил:

— Когда уезжаешь?

— В понедельник. Утром.

Он щелкнул пальцами в знак хорошей идеи и достал из кармана брюк портсигар:

— Держи. Папаша вытягивал даже самые безнадежные дела, когда он был при нем. Бери. На удачу. Но с возвратом. Лично!

Я покрутил серебряный квадрат с засаленной гравировкой и взамен протянул свой. Тоже с возвратом.

Хорст похлопал меня по плечу:

— Вот теперь я спокоен, что все пройдет отлично! За своим барахлом ты в больничной пижаме прибежишь, я тебя знаю.

Мы крепко обнялись.

Мелькнувшая мысль, что быть может, в последний раз, застряла в горле холодным комом.

* * *

На обратном пути уже горели фонари. В доме свет был только на кухне и в холле. Крайние левые окна на втором этаже две недели как были слепы.

В чем-то Железный Отто был прав, говоря, что "на каждую хитрость русские ответят непредсказуемой глупостью"[100].

Если бы отец узнал, что за его спиной замышляется убийство, Алесе бы не поздоровилось. Только полная дура могла пилить сук, на котором сидит. Особенно, если этот сук над пропастью. Унтерменшен не была дурой, а так как у женщин мало способов договориться с мужчиной, не удивительно, что выбрала самый простой.

Я согласился. Когда родители вернулись, отчитался перед отцом. Никаких происшествий, разве блистательное выступление «кузины» в ателье. Естественно, с моего разрешения и под моим контролем.

Пока говорил, Алеся стояла сама не своя. То бледнела, то краснела, а ночью сбежала. Под дверью кабинета отца оставила письмо с признанием.

Картина поменялась. Я понял, что недооценил Алесю.

Решил, что, испугавшись возможного шантажа с моей стороны, она сделала рискованный, но не без хитрости ход: сдвинуть вектор ненависти отца на меня. Да, замышляла убийство, но одумалась, повинилась, унизилась, лишь бы правда не дошла до ушей покровителя, Шефферлинга-старшего. В итоге отважилась на побег, иначе похотливый подлец Харди Шефферлинг довел бы честную обманутую бедняжку до петли!..

Но чем дальше я читал письмо, тем больше недоумевал. За исключением постскриптума, обо мне не было ни слова! Сухие факты. Даты, время, встречи. Никаких эмоций, никакого раскаяния. Только в конце тепло благодарила отца за все для нее сделанное и просила "ни в чем не винить Вашего сына. Он ничего не знал".

...Я поджег письмо и бросил на поднос для визиток. Попутно напомнил отцу, что предупреждал не раз — скифам верить нельзя.

Отец наблюдал, как горит бумага. Его апатию я тогда списал на усталость после поездки. К тому же мы оба понимали, унтерменшен блефует. Она носа не высунет из Мюнхена. Иначе в недельный срок ей предстоит отметиться в гестапо, сообщить о причинах переезда, новом адресе, роде занятий...

Впрочем, при встрече я бы похвалил унтерменшен, похлопал по щечке. Неожиданно исчезли сразу две проблемы: надоедливый соблазн и постыдное соседство. Вуа-ля!..

Правда на их месте, как головы гидры, выросли новые.

Заболела мать, и отец ходил понурый. После боксерского раунда с Хессе я впрыскивал морфин почти ежедневно. Как ни кипятил шприц, места впрыскиваний постоянно воспалялись и приходилось вскрывать гнойники. Боль пробивала до испарины и не отпускала даже ночью.

Словом, я считал дни до поездки. Не скажу, что с нетерпением и спокойным сердцем, но в Берлине все должно было разрешиться.

3

Конец рабочей недели выдался напряженным.

В допросной комнате номер девять дышалось тяжело, как в подвале. Давил низкий потолок, гудели и мигали лампы.

Франц Ланг держался неплохо для человека, просидевшего сутки без воды, еды, возможности спать и справлять нужду, как положено, в унитаз. Ланг негодовал, что обращаются с ним, как с преступником, и грозился объявить голодовку, если не прекратится произвол.

Поняв, что не услышу ничего нового, я кивнул Штефану — широкоплечему верзиле с большими волосатыми руками. Тот кивнул в ответ и пару раз приложил студента лицом о стол.

— Герр Ланг, надеюсь, вопрос о неудобствах и правах человека снят, — сказал я. — Давайте поговорим о деле. Вы признаете, что найденные в вашей квартире материалы принадлежат вам?

— Вы… за это… ответите!..

Ланг захлебывался кровавой пеной. Штефан держал его за волосы как марионетку на нитках. Даже нижняя челюсть падала и закрывалась неестественно, рывками.

— К чему упрямство, герр Ланг? Я не прошу ничего сверхъестественного. Скажите, какое отношение вы имеете к найденным текстам?

— Н-ник. какого...

Наверное, Штефан слишком сильно запрокинул допрашиваемому голову, и кровь затекла в горло. Духоту помещения заполнил кисло-металлический запах рвоты.

...От дела за номером 554-6/9 тошнило самого.

Я не стал говорить отцу, зачем мне нужно в Берлин. Решил вопрос в рабочем порядке — заявлением на имя непосредственного начальника с просьбой предоставить неделю отпуска. Мозер сообщил, что «возражений нет, только приведите в порядок дела».

Не думал, что с этим возникнут проблемы, а