Унтерменш - Саша Сарагоса

ей видеть успех своего мужчины? Мужа, сына. Мужчинам приходится работать на страну, проливать за нее кровь, заботиться о будущем поколений. Рядом с таким, поддержание домашнего очага разве выглядит чем-то трудным, обидным? А для обслуги есть низшие расы, вроде славянок. Патриции и плебеи. Эта истина прошла обкатку еще в Древнем Риме. А тысячелетняя империя знала толк в жизненных позициях.

Я мало слушал, но упоминание славянок поддело, сузилось до одной конкретной особи... Удар смазался — шар аж подпрыгнул.

Послышалось разочарованное шушуканье. Двадцать три — тридцать один.

Впрочем, у Хорста тоже биток не задел второй шар, и в результате отскока от борта ход снова перешел ко мне.

— Цеткин, — усмехнулся доктор: — С ее физиономией самое то говорить о независимости и делать ставку на ум. Кто не может позволить себе устрицы, оправдывается, что не ест их, потому что от них ужасная изжога. Какое равенство? Вы только представьте, если у лестницы все ступени равны, какой прок от такой лестницы?

С дальнего борта удар вышел средним. После долгого блуждания, касания так и не произошло.

— Черт! — Хорст взъерошил темную макушку.

Взять серией три очка ему было так же просто, как зубами щелкнуть. Я был уверен, он это реализует. Но он хромал от борта к борту, приноравливался, пытался оценить направление удара, кивал чему-то и выпячивал в старании губы. Играл мягче, если не ленивее.

Ряды зрителей редели.

— Хорст, ты на серию выйдешь или выдохся? А, Карфаген? — вмешался отец. — Что до беседы по поводу учебы, выскажусь. Вы не правы, доктор. Не правы. Сейчас девушкам надо осваивать профессии помимо заботливой жены и хозяйки. Почему бы вашей Клерхен в самом деле не стать медсестрой, отучиться на врача? Все с колыбельки призывают девушек рожать солдат. Но может сначала вылечить тех калек, что война выплюнула? Через себя прокрутила, и выплюнула. А столько выплюнула! Здоровых, крепких, спортивных... Куда их таких теперь, сломанных...

Игра ушла на второй план. Я посмотрел на отца. Удар под дых счел бы менее подлым и неожиданным.

— По-твоему, лучше бы они вернулись в деревянных ящиках? — спросил я.

Отец замялся.

Ему пришел на помощь доктор:

— Вы передергиваете. Полагаю, Георг имел ввиду, жизнь. Как сложно будет снова найти себя...

— Я не с вами разговариваю, доктор, — сказал я доктору.

Круглое лицо с жидкими усиками пошло пятнами.

— Вы забываетесь, молодой человек!..

Все смолкли. Секретарь уставился на председателя: протоколировать ли мои слова? Тот переглянулся с отцом.

— Господа, господа! Обычное дело, к тридцати очкам пропадает легкость, но приходит нервозность, — поверх возни заговорил Хорст. — Харди, старина, ну? Партию же надо доиграть.

Карамбольное братство давило взглядами и ропотом. Доктор раздувал ноздри, дергал шатлен карманных часов, выжидающе смотрел.

Присмотревшись к столу, я протянулся через борт. Ребро тревожно кольнуло, но от бурлящей обиды удар получился.

Хорст присвистнул. Кто-то потянул изумленное: "О-о-о..."

Сорок — двадцать шесть. Карфаген лежал в руинах.

Я положил кий на сукно. Поблагодарил за игру. Больше причин находиться в табачной гостиной не имел.

Отец вылетел в холл следом.

— Не знаешь, куда девать, да? — обернулся я, хотя приказал себе идти вперед без разговоров. — Значит, ты надо мной сжалился, пристроил к себе калеку. Подобрал!.. Что ж, спасибо за откровенность!

— Бог мой, Леонхард, ты в своем уме? Что за мнительность?.. Что с тобой происходит в последнее время? Ты каждое слово принимаешь в штыки и на свой счет.

— А! Так я еще и параноик?!

— Извини. Клянусь, я не это имел в виду...

Отец говорил и смотрел с несвойственной ему мягкостью.

Мне захотелось провалиться сквозь потертый паркет. Дьявол... Пройди чертов осколок на миллиметр левее к сердцу, я бы достойно пал на поле брани за великую Германию. Не было бы ни этого разговора, ни этих глаз, этой... унизительной жалости! Будь она проклята...

2

Хорст делал паузы: маленькие, чтобы затянуться, и продолжительные, вероятно, для меня:

— Мерседес взял? Жеребец! Жрет, наверное?.. Последняя модель у БМВ тоже неплохая. Как у Шпеера[91]... Но сняли с производства. Не удивлюсь, если скоро и «Мерседес» на двигатели и моторы переведут...

Я молча кивал и тоже смотрел на свой автомобиль. Пока не понимал для чего Хорст выбежал за мной на улицу. Вряд ли, чтобы покурить и обсудить перспективы автозаводов.

Наконец Хорст оставил светский такт:

— Харди, я знаю, ты дуешься из-за вечеринки. Прости, старик! Занят был, не высунешься! Потом собирался, собирался... Сегодня, завтра. Ну знаешь, как обычно.

— Ты поэтому поддался? Примирительный жест? — спросил я.

— Я? Тебе?.. Что, так заметно?

— Более чем.

Хорст поморщил тонкий, с горбинкой нос.

— Кхе-кхе... Зато в историю ферайна ты войдешь как дважды герой! Раз, как мастер, который обыграл самого Хорста Майера. Два, потому что осадил зубодера. Честное слово, со своей Клерхен допек так, что половина ферайна близка к тому, чтобы ему глотку шарами набить и сбросить в Изар[92]. А другая половина вдобавок саму Клерхен насадить на кий и выставить у двери вместо флага!.. Ну что, мир?

Он протянул руку и посмотрел с той открытостью, как смотрел сотни раз. Улыбался, щурясь на красное заходящее солнце.

Хорст Йозеф Майер принадлежал к тем людям, которым легко дается любое дело. Вооруженный живым умом, отличной памятью, обаянием и артистичностью, он мог стать уважаемым адвокатом, как отец, или сделать карьеру в театре, пойди по стопам матери.

Думаю, многое сложилось бы в его жизни иначе, если бы не романтическая порывистость, граничащая со взбалмошностью, и мальчишеская неугомонность.

Кочуя из университета в университет, Хорст был, что называется, вечным студентом. Отметился среди либералов, монархистов, консервативных революционеров, правых и левых радикалов. В итоге собрался в монастырь, но быстро ретировался от "папистов" к евангелистам, которые оттолкнули его от христианства совершенно. Потом было увлечение Азией, Тибетом, наконец пантеизмом, после чего Хорст взял передышку и осел в рядах группы Вандерфогель[93].

Словом, каждый раз он с головой кидался в новое дело, быстро разочаровывался и снова искал "ориентир, ради которого стоило бы жить и без сожаления умереть".

* * *

—...Старина Цвейг[94] умер. Слышал? — Хорст принес в гостиную чай и печенье. — Нет? Не удивил. Зато о Гейдрихе даже глухая собака знает. А о Цвейге…

— Цвейг — еврей…

Неосторожно отпив, я обжег язык. Хорст приложился к чашке, поморщился, бросил еще рафинад. Довольный, раскинулся в кресле, закинул ногу на ногу.

— И что? Гейдрих цыплячьим фальцетом двух слов связать не мог. А Цвейг... Сейчас-сейчас, —