Унтерменш - Саша Сарагоса

он зажмурился: — Требовать логики от страстно влюбленной молодой женщины — все равно, что искать солнце в глухую полночь… Тем-то и отличается истинная страсть, что к ней неприменим скальпель анализа и рассудка. Ее не вычислишь наперед, не сбалансируешь задним числом...[95] Как сказано, а? Скальпель анализа и рассудка!

Я пожал плечами. Осмотрелся.

Хорст оставался верен себе — облюбовал невзрачный двухэтажный дом на краю улицы. Первый этаж занимала обувная мастерская, верхние меблированные комнаты сдавались в наем.

Комната была небольшая, но светлая, просторная, с двумя большими окнами, за которыми покачивалась и душисто пахла цветущая липа. Огромный черный стол был завален бумагами, письмами, газетами и раскрытыми книгами. На стене висели портреты родителей и пожелтевший полуразмытый снимок: Алекс, Хорст, Кристиан и я, вместе под деревом на берегу Аммерзе. Как давно это было. А кажется, только вчера...

— Значит, теперь ты увлекся книгами, — откинувшись в кресле, я постучал по стеклу аквариума. Пестрые рыбки забавно замельтешили.

— Ну... В какой-то мере, — Хорст засмеялся, будто спросил что-то неловкое: — А что ты? Птичка напела, пошел проторенной дорогой в страшное гестапо?

— Да нет. Ничего серьезного, тем более страшного. Сижу, перебираю бумажки в административном отделе. Рутина.

— Ясно. Слушай, а правда, что гестаповцы сами дают объявления о продаже чего-нибудь запрещённого и цапают тех, кто клюнет?

— Позвони — узнаешь.

Хорст хитро заулыбался.

— Нет уж. Если не гестапо, почему тогда такой измученный? Выглядишь дерьмово, уж извини за прямоту. Не сразу и узнал. Личное кровь сосет? Жениться не собираешься? Ты же эсэсовец. До тридцати обязан осчастливить германскую девушку и Рейх потомством.

Я не ответил. Встал, прошелся по комнате. Окна выходили во внутренний двор, где гоняла в футбол ребятня. Снова тоскливо захотелось на фотокарточку, в лето двадцать второго: нырять, чинить лодку или так же побегать с мячом по траве...

— Нет, серьезно, — настаивал Хорст. — Неужели еще оскомину не набили бордельные случки? Я, если хочешь знать, в последнее время часто вспоминаю барона. Когда Алекс в восемнадцать женился, помнишь, крутили у виска? Теперь завидую. Любимая женщина, дети, домашний уют, жаркое и лабрадор в ногах. Тихая счастливая гавань...

Хорст проговорил это с такой проникновенностью, что сомнений не осталось — у него появилась конкретная юбка на примете.

— Какая гавань, Хосси... — вздохнул я. — Сегодня я есть, завтра меня нет. На кого оставлю жену с детьми? На содержание Рейха и пособие?

Хорст закатил глаза.

— Тебя Кики покусал? Хватит с меня одного страдающего Вертера. О плохом думать, можно смело посылать за лопатой и священником. Даже фаталисты не видят существование в исключительно черных тонах. Пользуйся благами мира, когда он благоприятствует, ибо ты в руках случайностей преходящих[96]. Или… Я чего-то не знаю? Харди?..

Я посмотрел Хорсту в глаза. Иногда я ненавидел его, мы ужасно ссорились, не разговаривали месяцами, особенно в периоды политических и религиозных «обострений», но, несмотря на это, из нашей школьной четверки он оставался единственным, кому я доверял и не лгал. Наверное, и теперь сработала привычка.

— Полгода назад в России я попал под минометный обстрел, — ответил я. — Нашпиговало осколками, как рождественского гуся чесноком и яблоками. Что-то вытащили. Один осколок оставили. Слишком близко к сердцу. Мелкая свинцовая дрянь, а проблем!.. Я даже подделал медзаключение, что годен к службе, веришь? Не получилось… Потом искал хирурга. Писем с отказами из клиник скопил столько, зимой не замерзну… А на днях пришло письмо из Берлина. Один мясник написал, что готов рискнуть, но на условиях. Опуская подробности, чтобы без афиш, и ехать надо сейчас. Небольшой, но шанс.

Хорст выпрямился, сцепил руки на коленях.

— Подожди, подожди... Что значит, шанс? — выпалил он. — У сердца... То есть либо осколок достают, либо... Что за ва-банк? И ты согласился? Да ты спятил! Черт, Харди! Тебе рентгеном голову надо просветить. Вот там точно что-то ненужное застряло. Осколок! С этой чертовой бойни и не такими возвращаются. Твой отец правильно сказал. После прошлой войны сколько живут с осколками? И ты еще сто лет проживешь! Руки, ноги на месте, штанам есть на чем держаться. Жизнь продолжается!

Я прижался к стене, закурил. Когда фонтан негодования заткнулся, сказал вполоборота:

— Не было бы рук, ног, все бы понимали, откуда и что. Руки-ноги... А чего комиссовали? А! Струсил? Прижали, да? Сразу под родительское крылышко?.. Думаешь, я не знаю, что болтают о таких, у кого руки-ноги на месте, и которые в тылу?

— Ой, мама, скромницу невинную оклеветали! — всплеснул руками Хорст. — Честь запятнали. Без дуэли не отмоешься! Я тебя не узнаю, Шефферлинг... С каких пор ты стал прислушиваться к чужому мнению? Да пусть болтают! Мало ли кто что говорит!

— Я устал, Хосси. Жить как на пороховой бочке. Беречь себя по совету белохалатных... Я уже написал, что приеду.

Хорст нахмурился. Рывком поставил чашку. На белой салфетке расползлось пятно.

Темнело, набегали облака. В доме напротив зажигались окна, кто-то неумело вколачивал гаммы в дребезжащие фортепианные клавиши.

Заряда молчания у Хорста хватило ненадолго.

— Кстати! Забыл рассказать. Недавно звонок. Беру трубку. Близнецы. Дядя Хорст! Как дела, мы соскучились... Потом с восторгом, радостно так: "Дядя Хорст! Мы с Вольфи подумали и решили, что не станем тебя хоронить! Никогда!.."

Хорст приложил руку к груди, округлил темные глаза. Стал похож на встревоженных персонажей "великого немого".

— Харди, жизнь пробежала у меня перед глазами... Я впервые растерялся. Радоваться? Паниковать? Говорю: "Есть кто дома из взрослых? Зовите". Спрашиваю барона: "Алекс, что у вас происходит? Почему дети отказываются меня хоронить?"

Я улыбнулся. Не потому, что было весело. Хорст словно оживал, когда что-то рассказывал. Менялась мимика, жесты, голос, и самая идиотская чушь в его исполнении звучала увлекательно.

— Ока-а-зывается! Детям стало интересно, для чего люди умирают. Пять лет, самый возраст, конечно. И барон фон Клесгейм не нашел ничего умнее, чем присовокупить родовые свои вензеля: "Для того, — говорит, — чтобы уступить место потомкам. Мой отец, Рихтер Людвиг Тристан Анна-Мария..." — ну и далее по списку — "... хоронил своего деда... Я, барон Александр Вильгельм фон Клесгейм хоронил отца. Вы, мои сыновья, похороните меня, дадите жизнь следующему поколению..." Харди, это человек с Сорбонной!.. Сорбонной, мать ее! Ну Вольфи с Паулем решили, раз у меня нет детей, в последний путь любимого дядю Хосси обязаны проводить они. Я был тронут. Я рыдал.

— Раздумали почему? — спросил я.

— А раздумали, потому что вспомнили, какие интересные подарки им дарит дядя Хосси. Не боится пауков, с ним интересно, и он единственный умеет рассказывать по-настоящему страшные истории