Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Инга Павловна поставила чашку на стол слишком аккуратно.

— Что случилось? — спросила я.

Роман посмотрел на детей.

Потом на меня.

— Алиса приехала.

Ася нахмурилась.

— Куда?

— Сюда, — сказал он.

Кухня сразу стала меньше.

Не физически. Просто в неё вошло то самое взрослое прошлое, которое никогда не стучится, потому что считает: имеет право.

— Сейчас? — спросил Марк.

— Она у ворот.

— А если мы не откроем? — сказала Ася.

Роман не ответил сразу.

И я поняла, что именно этот вариант первым пришёл ему в голову.

Не открыть.

Остановить.

Решить.

Но потом он посмотрел на дочь и сказал:

— Мы не будем прятаться в собственном доме.

Марк усмехнулся без улыбки.

— Звучит хорошо. Посмотрим, как получится.

Роман встал.

— Вера.

— Я с детьми, — сказала я раньше, чем он успел попросить.

Он кивнул.

— Спасибо.

— Не благодарите заранее. Я ещё могу вооружиться сковородкой.

— Не надо, — сказала Инга Павловна слишком быстро.

— Инга Павловна, вы опять недооцениваете кухонную дипломатию.

— Я оцениваю стоимость посуды.

Ася подняла глаза на меня.

— Она будет злиться?

Я подошла к ней и присела рядом.

— Не знаю.

— А ты?

— Я постараюсь нет.

Марк хмыкнул.

— Плохое обещание.

— Зато честное.

Он посмотрел в сторону холла.

— Она не любит, когда честно.

Фраза была тихой.

И в ней было так много старого, детского и зажатого, что я не стала спрашивать.

Роман тоже услышал.

Но не стал закрывать сына своим “Марк”. Просто задержался на секунду, будто хотел подойти, положить руку ему на плечо, сказать что-нибудь не приказом. Не смог сразу. Потом всё-таки сделал шаг и коснулся спинки его стула.

— Если тебе станет неприятно, ты можешь уйти в игровую, — сказал он.

Марк не посмотрел на него.

— А если Асе станет неприятно?

— Тогда ты не обязан быть её щитом. Я буду рядом.

Вот это было важно.

Марк поднял глаза.

— Правда?

— Правда.

— Не потом?

— Сейчас.

Марк кивнул.

Сдержанно.

Но кивнул.

Ася протянула мне руку под столом. Я взяла её ладошку.

Она была тёплой, маленькой и напряжённой.

— Семёна взять? — прошептала она.

— Обязательно.

— Для морального спокойствия?

— Для семейного совета.

Через несколько минут в холле раздались шаги.

Алиса вошла в дом Ветровых красиво.

И это было почти оскорбительно.

Есть люди, которые даже в чужую боль умеют входить так, будто делают миру эстетическое одолжение. На Алисе было светлое пальто, волосы собраны низко и идеально, на лице — мягкая улыбка женщины, которая привезла не конфликт, а “важный разговор”. За ней шёл водитель с небольшим пакетом и женщина-представительница, которую я уже видела в школе. Пакет выглядел безобидно. Именно поэтому мне сразу стало не по себе.

Роман встретил их в холле.

Я осталась у входа в кухню с Асей. Марк стоял чуть впереди, не прячась, но и не подходя. Инга Павловна заняла позицию у лестницы — строгая, ровная, как последняя линия обороны порядка.

— Роман, — сказала Алиса. — Спасибо, что всё-таки разрешил войти.

— Я не разрешал. Ты приехала без согласования.

— Это дом моих детей.

Ася сжала мою руку.

Роман не повысил голос.

— Это дом, где дети живут. Поэтому разговор будет проходить так, чтобы им было спокойно.

— Разумеется.

Она сказала “разумеется” так, что я вспомнила Климова и его юридическую версию мира. У Алисы всё было мягче, тоньше, опаснее. Климов прятал людей в формулировки по привычке. Алиса делала это с изяществом.

Она повернулась к детям.

— Доброе утро, мои хорошие.

Марк ничего не сказал.

Ася тихо ответила:

— Доброе.

Не “мама”.

Я почувствовала, как Алиса это отметила. Её улыбка не изменилась, но взгляд стал внимательнее.

— Я привезла вам кое-что, — сказала она.

Водитель протянул пакет. Алиса взяла его сама, достала две коробки. Красивые. Дорогие. Одна — с набором для рисования, настолько роскошным, что Асины карандаши из игровой могли бы почувствовать социальную несправедливость. Вторая — с настольной стратегией для Марка, сложной, стильной, явно подобранной не случайно.

— Я помню, ты любишь рисовать, — сказала она Асе. — А ты, Марк, всегда любил задачи, где нужно думать на несколько ходов вперёд.

Марк посмотрел на коробку.

Потом на неё.

— Я и сейчас люблю.

— Вот видишь, я помню.

Он молчал.

В этом молчании было не “спасибо”, а вопрос: если помнишь, почему тебя не было рядом, когда это было важно?

Алиса сделала вид, что вопроса нет.

Роман стоял между ними и не вмешивался сразу. Это тоже было новое. Раньше он наверняка забрал бы ситуацию в руки, сказал бы про уместность визита, про расписание, про то, что подарки нужно согласовывать. Сейчас он дал детям пространство самим решить, брать ли эти коробки.

Ася посмотрела на меня.

Не на Романа.

На меня.

— Можно?

Я не успела ответить.

И не должна была.

Роман тихо сказал:

— Решай сама.

Ася осторожно взяла коробку.

— Спасибо.

Алиса улыбнулась.

— Я знала, что тебе понравится.

— Я ещё не открывала.

У Марка уголок рта едва заметно дрогнул.

Алиса тоже услышала, но не показала.

— Откроешь позже.

Марк коробку не взял.

— Спасибо, но мне не надо.

— Марк, — мягко сказала Алиса, — это просто подарок.

— Просто подарки не появляются перед семейными слушаниями.

Тишина стала хрупкой.

Ася опустила коробку чуть ниже.

Алиса посмотрела на сына. На секунду в её лице мелькнула обида. Настоящая или очень хорошо сыгранная — я не поняла. И это было страшнее всего. Потому что плоскую злодейку легко ненавидеть. А женщину, которая умеет выглядеть задетой ровно в тот момент, когда сама задела ребёнка, — нет. Здесь приходится думать. А думать в таких сценах ужасно неудобно.

— Ты стал колючим, — сказала она.

— Я вырос.

— Не без моей вины, да?

Вот он.

Удар не по нему.

По Роману.

Роман не двинулся, но я увидела, как его пальцы легли ровнее вдоль шва брюк.

Марк понял тоже.

— Я не говорил про вину.

— Но подумал.

— Вы не знаете, что я подумал.

— Знаю больше, чем тебе кажется.

— Нет.

Одно короткое слово.

А в нём — годы.

Алиса замолчала.

Роман сделал шаг ближе.

— Марк, ты можешь