Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Я вызову машину.

— Я сама.

— Поздно.

— Роман.

Он остановился.

— Хорошо. Сами. Но напишите, когда доедете.

— Это уже пункт Аси.

— И мой.

— Вы не имеете права добавлять свои пункты в детский договор.

— Имею, если они разумные.

— Разумные пункты — самые коварные.

Я взяла сумку, но Семён, этот маленький пластмассовый саботажник, зацепился хвостом за ремешок. Я попыталась освободить его, Роман шагнул ближе, чтобы помочь, наши пальцы встретились на одном и том же динозавровом хвосте, и ситуация мгновенно перестала быть про игрушку.

Совсем.

Мы стояли слишком близко.

Семён, выполнив свою разрушительную миссию, благополучно упал на диван.

Я подняла глаза.

Роман смотрел на меня.

Не как работодатель.

Не как отец в семейной битве.

Не как мужчина, которому нужно защищать дом.

Как человек, который очень долго держал себя в руках и вдруг понял, что руки — не всё.

— Вера, — сказал он тихо.

Я должна была отступить.

Правда должна была.

Потому что есть договор. Есть дети. Есть Алиса. Есть Марк, который просил не делать вид. Есть Ася, которая уже нарисовала слишком много надежды. Есть я сама, которая не хочет стать ролью, даже если роль вдруг начинает пахнуть домом, сырниками и тёплым светом кухни.

Но я не отступила.

Он тоже.

Роман поднял руку медленно, так, что у меня было время уйти, отвернуться, пошутить, сказать что-нибудь спасительно глупое. Он коснулся пальцами моей щеки — легко, осторожно, почти вопросом.

У меня вылетели все слова.

Все.

Даже самые язвительные.

Особенно они.

Я стояла перед ним и вдруг поняла, что вся моя дистанция держится на тонкой нитке, которую можно порвать одним движением. Одним шагом. Одним поцелуем.

Роман наклонился.

Не резко.

Не забирая.

Ожидая.

И именно это ожидание оказалось самым невозможным.

Потому что, если бы он потянул меня к себе, я бы разозлилась. Если бы сказал “я хочу”, я бы нашла, что ответить. Если бы решил за нас двоих, я бы отступила без сомнений.

Но он не решал.

Он ждал моего выбора.

А я почти выбрала.

Почти.

Мои пальцы легли на его рубашку. Не оттолкнуть. Не удержать. Просто коснуться. Почувствовать, что он настоящий, тёплый, слишком близкий и слишком опасный для женщины, которая ещё утром считала слово “невеста” чужой ошибкой.

Его дыхание коснулось моего виска.

Ещё секунда — и всё изменилось бы.

Я отступила.

Не далеко.

Но достаточно.

Роман сразу убрал руку.

Без обиды.

Без давления.

И от этого стало ещё труднее.

— Не надо, — сказала я тихо.

Он молчал.

— Не надо путать контракт с чувствами.

Слова прозвучали слабее, чем я хотела.

Потому что я сама уже не была уверена, где заканчивается контракт и где начинается то, чему мы оба боялись дать имя.

Роман посмотрел на меня.

В его лице не было холодности.

Только честность, от которой нельзя было спрятаться за шутку.

— Боюсь, — сказал он, — я уже перепутал.

Бывшая жена возвращается красиво

— Боюсь, я уже перепутал.

Есть фразы, после которых женщина должна сказать что-нибудь умное.

Например: “Роман, нам надо всё спокойно обсудить”.

Или: “Давайте не будем торопиться”.

Или хотя бы: “Вы понимаете, насколько сейчас всё сложно?”

Я же стояла перед мужчиной, который только что почти поцеловал меня, потом признался, что уже перепутал контракт с чувствами, и думала только о том, что Семён-динозавр лежит на диване мордой в подушку и выглядит так, будто тоже не выдержал нашего взрослого поведения.

Очень достойная мысль.

Почти философская.

— Не надо так говорить, — сказала я наконец.

Роман не двинулся.

Он стоял совсем рядом, но больше не пытался приблизиться. Даже руку убрал так быстро, будто прикосновение к моей щеке было не его правом, а чем-то, что я могла в любой момент отозвать.

И это, конечно, было правильно.

Очень правильно.

До невозможности раздражающе правильно.

— Почему? — спросил он.

— Потому что после таких фраз в нормальных историях люди либо целуются, либо ссорятся, либо кто-нибудь входит и всё портит.

Он посмотрел в сторону двери.

— В доме спят дети.

— Вот именно. Поэтому третий вариант может произойти в любой момент в тапочках с единорогами.

— У Аси тапочки с котами.

— Не сбивайте драму фактами.

В уголках его губ мелькнула короткая улыбка. Не победная. Не самодовольная. Скорее усталая и очень живая. Такая улыбка могла окончательно разрушить мою дистанцию, если бы дистанция у меня ещё была полноценной, а не стояла на честном слове, одном шаге назад и мысли “Соколова, не сходи с ума”.

Я подняла сумку.

— Мне правда пора.

— Я вас провожу.

— До двери я дойду. У меня есть опыт самостоятельного передвижения по дому.

— Я не сомневаюсь.

— Тогда почему?

Он помолчал.

— Потому что хочу побыть рядом ещё минуту. Без договора.

Вот кто научил его так говорить?

Я точно не давала разрешения.

Раньше с Романом было проще. Он был строгий, закрытый, невозможный, и мои шутки отскакивали от него с приятным звоном. Теперь он всё чаще оставлял в своих словах маленькие щели, через которые было видно не босса, не “папу строгого режима”, а мужчину, который сам не до конца понимал, что с ним происходит.

И от этого хотелось не бежать.

А это уже было опасно.

— Одну минуту, — сказала я. — Но если вы используете её для очередного честного признания, я могу потребовать компенсацию моральной устойчивости.

— Это официальный термин?

— Станет, если Климов доберётся.

Мы пошли к холлу.

Дом был тихим. Где-то наверху, вероятно, Марк уже делал вид, что спит, хотя на самом деле мысленно дописывал пятнадцатый пункт о преступлениях взрослых против ясности. Ася, наверное, обнимала подушку и Семёна, если динозавра всё-таки вернули в детскую. Инга Павловна, несомненно, проверяла, не остался ли на столе ещё один опасный документ, пригодный для семейного творчества.

Я остановилась у двери и повернулась к Роману.

— Мы завтра поговорим.

— О чём?

— О том, что вы перепутали.

— И что вы?

— Я пока не готова формулировать своё состояние. Боюсь, оно обидится на точность.

— Значит, завтра.

— Да.

Он кивнул.

И вдруг выглядел не как мужчина, который привык получать ответы сразу, а как человек, который впервые согласился ждать не потому, что так выгодно, а потому, что иначе нельзя.

— Напишите,