Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Конечно.

Он почти улыбнулся.

— Документов не будет.

Документов действительно не было.

Был поздний ужин на кухне — не в столовой, потому что я сказала, что после сегодняшнего дня не готова сидеть в помещении, где у приборов есть родословная. Роман не стал спорить. Более того, он сам поставил на стол две тарелки. Получилось неидеально: одну он поставил слишком близко к краю, и я торжественно объявила это семейным прорывом.

— Почему? — спросил он.

— Потому что раньше ваша тарелка не посмела бы стоять неправильно даже секунду.

— Вы приписываете моим тарелкам слишком много дисциплины.

— Я видела ваш дом в первый день. Там даже книги стояли с внутренним отчётом о поведении.

— А сейчас?

Я огляделась.

На холодильнике висели детские правила. Рядом — Асино “ПАПА, НЕ СПОРЬ”. На подоконнике стояла моя зелёная кружка. У стены на полке, вопреки всем законам прежней Инги Павловны, сидел Семён-динозавр, которого кто-то, скорее всего Ася, успел снабдить бумажным бейджем “сопровождающий”.

— Сейчас дом выглядит так, будто его наконец-то застали дома, — сказала я.

Роман поставил передо мной тарелку.

— Это хорошо?

— Это живо.

Он сел напротив.

Некоторое время мы ели молча. Это молчание не было неловким. Скорее осторожным. После дня, где каждое слово могло оказаться слишком важным, обычная тишина казалась почти роскошью.

— Алиса задела вас, — сказал Роман.

Я подняла глаза.

— Вы решили начать ужин с лёгкой светской беседы?

— Я решил не делать вид, что не заметил.

Вот опять.

Он перестал быть удобным.

Раньше с ним было проще спорить, потому что он часто выбирал неправильные слова. Теперь он всё чаще выбирал правильное направление, пусть и шёл туда как человек, впервые оказавшийся без карты.

— Задела, — признала я.

— Фразой про временную сотрудницу?

— И ей тоже.

— А ещё?

Я положила вилку.

— Тем, что я сама этого боюсь.

Он не перебил.

— Что я оказалась в нужном месте в нужный момент, — сказала я. — Что детям нужен кто-то тёплый, и я просто первая, кто не испугался вашей системы. Что вы… — Я замолчала, подбирая слова. — Что вы привязались не ко мне, а к тому, как меняется дом, когда я рядом.

Роман смотрел на меня спокойно.

Слишком спокойно для человека, которому я только что выложила очень некрасивый страх.

— Я думал об этом, — сказал он.

— Прекрасно. Обожаю, когда мужчина подтверждает мои худшие мысли.

— Я думал не так.

— А как?

Он отодвинул тарелку.

— Сначала я действительно видел результат. Дети ели, смеялись, спорили. Дом стал шумнее. Удобнее было считать, что вы просто хорошо делаете свою работу.

— Удобнее?

— Да.

— А потом?

Он посмотрел на холодильник, где криво висело правило “смеяться можно до ужина”.

— Потом я заметил, что жду не результата.

Я не спросила сразу.

Потому что боялась, что голос выдаст меня быстрее, чем слова.

— Чего? — всё-таки сказала я.

— Вашего комментария. Вашего взгляда, когда я опять говорю слишком сухо. Вашего “Роман”, после которого я понимаю, что сейчас услышу правду. Даже если она мне не понравится.

Он говорил негромко.

Без красивой подачи.

Будто не признавался, а честно описывал неизвестный механизм, который пытался понять.

— Я заметил, что, когда вы уходите вечером, дом не просто становится тише. Он становится менее настоящим.

Я отвела взгляд.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что это не похоже на контракт.

— Я не говорил о контракте.

— А у нас он есть.

— Есть.

— И Алиса есть.

— Есть.

— И дети, которые смотрят на нас так, будто мы держим в руках их надежду.

— Да.

— И поэтому нам нельзя… — Я выдохнула. — Нельзя делать из этого что-то большее просто потому, что день был тяжёлым.

Роман кивнул.

— Согласен.

Мне почему-то стало неприятно.

Вот какая женская логика особенно невыносима: сама говоришь “нельзя”, мужчина соглашается, а внутри тут же появляется возмущённое “и что, даже спорить не будет?”.

— Вы слишком легко согласились, — сказала я.

— Я могу возразить.

— Не надо.

— Вы сами не знаете, чего хотите.

— Спасибо за наблюдение.

— Я тоже не знаю.

— Это должно утешить?

— Нет. Просто я стараюсь не делать вид.

Я замолчала.

Вот она, Маркина фраза, уже работающая против нас.

Не делать вид.

Не притворяться, что всё просто.

Не превращать страх в договор, притяжение — в стратегию, а семью — в красивую картинку для чужого спокойствия.

После ужина я всё-таки собиралась уйти.

Но сначала пришлось зайти в гостиную за сумкой.

И именно там нас настигла главная катастрофа вечера.

Не Алиса.

Не юристы.

Не публикации.

Дети.

Точнее — дети и контракт.

Они сидели на ковре возле низкого столика. Ася в пижаме с маленькими звёздами, Марк в домашней футболке, Инга Павловна у дверей с лицом человека, который пытался остановить бедствие, но бедствие уже научилось читать.

На столике лежал черновик соглашения.

Тот самый, который, видимо, кто-то забыл в папке Климова или в стопке бумаг, принесённых в дом. Не финальная версия. Не та, где Роман исправил формулировку. А ранняя, опасная, с пустыми полями, пунктами, приложениями и страшным словом “статус”.

Ася держала карандаш.

Марк — ручку.

Семён сидел прямо на первой странице.

Как печать семейного сопротивления.

— Мы внесли поправки, — сообщил Марк.

Роман остановился.

Я тоже.

Инга Павловна закрыла глаза на одну секунду.

— Я пыталась изъять документ, — сказала она. — Но Ася объявила, что это “важная семейная бумажка”, а Марк сослался на право ознакомления.

— У нас нет такого права, — сказал Роман.

— Теперь есть, — ответил Марк.

Ася подняла лист.

— Я написала главное!

— Боюсь спрашивать, — сказала я.

— Не бойся. Там хорошее.

Она откашлялась, как маленькая ведущая большого заседания.

— Пункт первый. Мама Вера должна читать сказки даже после свадьбы.

В комнате стало тихо.

Потом Марк поправил:

— Я предлагал убрать “мама”, но Ася сказала, что это её авторская позиция.

— И “после свадьбы” тоже? — спросила я.

— Это логично, — сказала Ася. — Потому что некоторые взрослые после свадьбы становятся скучные.

— Откуда ты знаешь?

Она пожала плечами.

— В мультиках.

— Опасный источник семейного права.

Роман подошёл ближе к столику.

— Ася, мы