Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— И молчит лучше всех.

— Вот именно, — сказала я. — Надёжный участник.

Женщина улыбнулась чуть натянуто и ушла.

Марк посмотрел ей вслед.

— Она хотела спросить, спишь ли ты уже в нашем доме.

— Марк!

— Что? У неё было лицо.

— Я начинаю бояться твоих наблюдений.

— Поздно.

Роман подошёл к нам.

— Всё в порядке?

— Марк только что снова доказал, что ему нельзя выдавать доступ к родительским лицам.

— У меня и так есть доступ, — сказал он. — Они везде.

Ася подбежала с бумажным пакетом.

— Папа купил все мои открытки!

— Все? — переспросила я.

— Да!

Я посмотрела на Романа.

— Роман Андреевич, благотворительность — это не всегда скупить стенд собственного ребёнка.

— Там были красивые открытки.

— Сколько?

Ася гордо ответила:

— Двадцать семь.

— Двадцать семь красивых открыток?

— И одна кривая, но папа сказал, что она характерная.

Я медленно улыбнулась.

— Характерная?

Роман посмотрел на меня спокойно.

— Вы же говорили, что несовершенство иногда делает вещь живой.

— И вы теперь применяете это к открыткам?

— Начал с малого.

Марк поднял палец.

— Пункт двенадцать: папа использует фразы Веры в непредсказуемых целях.

— Это хороший пункт или плохой? — спросил Роман.

— Пока наблюдаю.

Ася сунула мне пакет.

— А одну открытку я оставила тебе.

— Какую?

Она достала ту самую “характерную”: дом с неровной крышей, возле которого стояли четыре фигурки и один динозавр размером с дерево.

На обороте было написано:

“Вере, которая наша”.

Не “маме”.

Не “невесте”.

Нашей.

Я провела пальцем по буквам.

— Спасибо, солнце.

— Не плачь, — сказала Ася деловито.

— Я не плачу.

Марк посмотрел на меня.

— Почти.

— У меня просто культурная реакция на искусство.

— Слабая версия.

— Лучшую приберегу.

Ася убежала к одноклассницам, Марк пошёл проверять лотерею, а я осталась с открыткой в руках. Роман стоял рядом.

— Она сама написала? — спросил он.

— Похоже.

— “Наша”, — сказал он тихо.

— Да.

— Вам подходит.

Я подняла глаза.

— Роман.

— Я не говорю за детей. И не подписываю за них.

— Уже хорошо.

— Я говорю за себя.

Мы стояли между школьными стендами, возле бумажных цветов, детских рисунков и взрослых взглядов. Неподходящее место для чего-то личного. Совершенно неподходящее.

И всё же.

— Не сейчас, — сказала я тихо.

— Я знаю.

— Сегодня слишком много людей решают, кто я.

— Я не решаю.

— Пытаетесь.

Он не стал спорить.

— Иногда.

— Вот за честность спасибо.

— Учусь.

Я хотела ответить, но рядом снова появилась Алиса.

На этот раз без представительницы.

Она подошла спокойно, с двумя бокалами сока в руках, один протянула Роману. Он не взял.

— Роман, можно на минуту? — спросила она.

— Если о детях — здесь.

Она бросила взгляд на меня.

— Это личное.

— Тогда позже.

— Ты теперь всё обсуждаешь при Вере?

— Не всё.

— Но достаточно.

Я решила отойти.

Не потому что испугалась. Просто дети были рядом, и мне не хотелось снова становиться центром их невидимой борьбы. Но Роман, словно почувствовав движение, тихо сказал:

— Останьтесь.

Не приказ.

Просьба.

Я осталась.

Алиса заметила это.

— Интересно, — сказала она. — Раньше ты не любил свидетелей.

— Раньше я многое делал иначе.

— Да, я вижу. Теперь у тебя доверенное лицо семьи.

— Да.

— Удобно, когда кто-то умеет выглядеть тепло рядом с твоей холодностью.

Фраза была адресована ему.

Но ударила по мне тоже.

Роман не изменился в лице.

— Если ты хочешь говорить о детях, говори о детях.

— Я говорю. Они привязались к человеку, который не обязан остаться. Ты понимаешь, что делаешь?

— Да.

— Не уверена.

Она посмотрела на меня.

— А вы понимаете, Вера? Это очень красивое место — рядом с сильным мужчиной, которого все считают сложным, с детьми, которые тянутся к вам, с домом, где вы стали незаменимой. Очень легко поверить, что это любовь, а не удачно сложившиеся обстоятельства.

Я держала Асину открытку в руках и вдруг почувствовала, как хрупко всё то, что я защищала.

Не потому что Алиса была права.

А потому что она говорила то, чего я сама боялась.

Что меня любят за функцию.

Что дети тянутся ко мне, потому что рядом не хватало тепла.

Что Роман смотрит на меня иначе, потому что я оказалась в нужном месте в нужный момент, когда его дом начал просыпаться.

Что однажды необходимость закончится — и я останусь женщиной с удачной улыбкой, которую аккуратно поблагодарят за участие.

Я улыбнулась.

На этот раз улыбка далась тяжело.

— Вы сейчас пытаетесь предупредить меня или поставить на место?

Алиса чуть наклонила голову.

— А как вам легче услышать?

— Если честно — никак.

— Тогда скажу прямо. Вы временная сотрудница, которой дали слишком много семейного смысла. Это опасно для детей. И для вас, если вы ещё не поняли.

Роман сделал шаг вперёд.

— Алиса, достаточно.

Она повернулась к нему.

— Я ещё даже не начала.

— При детях — не начнёшь.

— Детей здесь нет.

— Здесь их школа. Их рисунки. Их выступление. Их люди. Ты не будешь превращать это место в разбор наших ошибок.

Вот тут она впервые по-настоящему изменилась в лице.

Не сильно.

Но я увидела.

“Наших ошибок”.

Роман не свалил всё на неё. Не сказал “твоих”. Не сделал себя безупречным строгим отцом, который просто защищает детей от бывшей жены. Он признал, что прошлое было общим.

Алиса тоже услышала.

— Ты стал благородным?

— Нет. Внимательнее.

— Благодаря Вере?

Он посмотрел на меня.

Потом снова на Алису.

— Благодаря детям. Вера помогла мне это увидеть.

Сказать, что вокруг слушали, — ничего не сказать. Даже стенд с детскими закладками, кажется, притих.

Алиса медленно поставила бокал на ближайший стол.

— Ты представляешь её как часть семьи?

— Я представляю её как человека, которому доверяют мои дети. И я.

— Уже говорили.

— Повторю, если понадобится.

— И кто она тебе, Роман?

Вот этот вопрос был слишком прямым.

Слишком личным.

Слишком опасным для школьного холла, детей поблизости и моего собственного равновесия.

Я ждала, что он уйдёт от ответа.

Правильно уйдёт. Безопасно. Сдержанно.

Но Роман повернулся