Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

в телефон. Почти — потому что полностью отучить Романа Ветрова от контроля за один день невозможно. Я была реалисткой, а не сказочной феей с юридическим образованием.

Школа встретила нас шумом.

Не детским даже — взрослым. Дети шумят честно: бегают, смеются, спорят, забывают, куда положили поделку, и гордятся тем, что сделали криво, но сами. Взрослые шумят иначе. Они говорят тихо, но так, чтобы их услышали именно те, кто должен. Они улыбаются друг другу на полсантиметра шире положенного. Они смотрят не только глазами, а всем своим любопытством.

Сегодня это любопытство развернулось к нам почти сразу.

Я почувствовала его, как только мы вошли в школьный холл.

Роман — высокий, сдержанный, безупречно собранный.

Ася — в светлом платье, с бантиками и Семёном, которого всё-таки удалось убедить остаться в её маленькой сумочке “для морального спокойствия”.

Марк — с лицом человека, который заранее осуждает всех присутствующих.

И я.

Близкий человек семьи.

Невеста из приложения.

Женщина, которую уже кто-то успел увидеть на фотографии рядом с Романом Ветровым и додумать всё остальное.

— Смотрят, — сказал Марк тихо.

— Может, у меня платье красивое, — ответила я.

— На папу тоже смотрят.

— У папы тоже платье красивое, — шепнула Ася.

Марк прыснул.

Роман услышал.

— Я в костюме.

— Но красивом, — сказала Ася.

— Спасибо.

— Это был комплимент, папа. Не надо отвечать как на отчёт.

— Приму к сведению.

— Уже лучше.

Я едва не рассмеялась.

И именно в этот момент к нам подошла женщина в светлом костюме, с жемчужной улыбкой и лицом школьной мамы, которая знает всё обо всех, даже если её никто не спрашивал.

— Роман Андреевич, как приятно вас видеть. И с детьми. А это, должно быть…

Она сделала паузу.

Та самая пауза, в которую приличные люди помещают весь неприличный интерес.

Роман повернулся ко мне.

Я уже приготовилась ответить сама, но он сказал первым:

— Вера Соколова.

Просто.

Без лишнего.

Но женщина не отступила.

— Да, конечно. Мы видели вас на прошлой ярмарке. Дети были так оживлены. Особенно Ася. Это вы теперь помогаете семье?

Помогаете семье.

Словно я была временным ремонтом в гостиной.

— Скорее, семья помогает мне развивать стрессоустойчивость, — сказала я.

Женщина моргнула.

Марк тихо сказал:

— Плюс один к списку.

Роман бросил на него короткий взгляд.

Ася гордо добавила:

— Вера ещё умеет разговаривать с кашей.

— Очень полезный навык, — сказала женщина, явно не понимая, как реагировать.

— В нашей семье — ключевой, — произнёс Роман.

Я посмотрела на него.

Он сказал “в нашей семье”.

Не “в доме”.

Не “у детей”.

В нашей семье.

Женщина это тоже услышала. Её улыбка стала ещё жемчужнее.

— Как интересно. Значит, слухи не совсем слухи?

Вот.

Первый выстрел.

Не громкий.

Улыбчивый.

С заколкой в идеально уложенных волосах.

Я открыла рот, но Роман ответил раньше — и на этот раз не отнял у меня право голоса, а будто поставил рядом со мной стену, за которой я могла говорить или молчать сама.

— Слухи обычно рассказывают больше о тех, кто их передаёт, чем о тех, кого обсуждают.

Женщина замерла.

Марк посмотрел на отца с новым уважением.

— Но если вам интересно, — добавил Роман, — Вера — человек, которому доверяют мои дети. И я.

Тишина вокруг нас стала плотнее.

Люди делают вид, что не слушают, очень плохо. Особенно в школьных холлах, где все ждут, когда кто-то скажет что-нибудь достаточно значимое для вечернего обсуждения.

Женщина улыбнулась уже осторожнее.

— Это прекрасно, Роман Андреевич. Доверие сейчас большая ценность.

— Да, — сказал он. — Поэтому мы не раздаём его на обсуждение.

Я бы поаплодировала.

Но у меня в руках была сумка Аси, собственное достоинство и внезапное желание не смотреть на Романа слишком тепло при свидетелях.

— Нам пора к стенду, — сказала я.

— Конечно, конечно. Увидимся в зале.

Мы отошли.

Марк шёл рядом и выглядел задумчивым.

— Что? — спросила я.

— Папа только что не испортил разговор.

— Да.

— Это подозрительно.

— Добавишь в список?

— Уже добавил.

— Что именно?

— “Иногда взрослые умеют защищать без объявления войны”.

Роман услышал, но не обернулся.

Только его плечи стали чуть менее напряжёнными.

Школьное мероприятие действительно оказалось благотворительным, громким и очень удобным местом для сплетен. В актовом зале готовили сцену. В коридорах стояли столы с поделками, лотереей, книгами, рисунками и какими-то детскими проектами, от которых взрослые умилялись ровно до момента, когда нужно было что-то купить.

Ася тут же побежала показывать мне свой классный стенд. Там висели бумажные цветы, открытки, фотографии с занятий и плакат с кривыми, но очень радостными буквами. Семён выглядывал из сумочки, как нелегальный участник мероприятия.

Марк стоял у стола с лотереей и отвечал за коробку с билетами. По его виду можно было подумать, что он принимает ставки на судьбу человечества.

— Улыбайся, — сказала я ему тихо.

— Я в образе.

— В каком?

— Ответственный человек, которого взрослые втянули в благотворительность.

— Тяжёлая роль.

— Не хуже вашей.

Я чуть наклонилась.

— Марк.

— Что?

— Я не собираюсь сегодня делать вид.

Он посмотрел на меня.

— А папа?

— Тоже старается.

— Это не ответ.

— Это честнее, чем обещать идеальное.

Он подумал.

— Ладно.

От Марка “ладно” уже давно стало для меня чем-то вроде маленькой медали без ленточки.

Роман в это время разговаривал с директором школы. Держался сдержанно, вежливо, но я видела, как его взгляд время от времени возвращается к нам. К Асе, которая пыталась объяснить однокласснице, что Семён не игрушка, а “ответственный сопровождающий”. К Марку, который выдавал лотерейные билеты с видом финансового контролёра. Ко мне.

Каждый раз, когда он смотрел, я чувствовала это слишком отчётливо.

И каждый раз говорила себе: не выдумывай.

Но проблема была в том, что я уже не выдумывала.

Между нами действительно что-то происходило. Не оформленное, не названное, не согласованное, не подписанное, и от этого ещё более тревожное. Оно появлялось в том, как он оставлял мне право ответить. В том, как не возражал при детях, даже если ему было неудобно. В том, как заменил последнюю строку договора. В том, как сейчас стоял среди школьных родителей — человек, привыкший командовать большими взрослыми процессами, — и пытался не пропустить, не страшно ли его детям.

А потом появилась