Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Роман на секунду закрыл рот, будто ответ стоял у него на языке, но он заставил себя не произнести первую привычную версию.

— Сегодня я постараюсь быть рядом раньше, — сказал он.

Марк отвернулся.

Ася тихо спросила:

— Алиса будет смотреть, как я выступаю?

Она не сказала “мама”.

И от этого стало ещё тяжелее.

Роман подошёл к ней и присел.

— Может быть.

— А если я собьюсь?

— Тогда ничего страшного.

— Ты раньше говорил, что надо готовиться хорошо.

— Это всё ещё правда. Но если ты собьёшься, я буду хлопать всё равно.

Ася посмотрела на меня.

— Вера тоже?

— Я буду хлопать так, что у школьного зала появятся вопросы к моей культурности.

— А Марк?

Марк пожал плечом.

— Если собьёшься красиво, хлопать буду громче.

— А если некрасиво?

— Всё равно буду. Но скажу, что это был творческий приём.

Ася немного расслабилась.

— Тогда ладно.

И снова потянулась к платьям.

Дети умеют возвращаться к жизни быстрее взрослых. Не потому что им проще. Просто у них нет роскоши долго стоять внутри тревоги. У них через час выступление, ленточки, Семён, спор о наряде и желание понять, кто будет хлопать в зале.

Мы, взрослые, в этом смысле сильно отстаём.

К трём часам дом Ветровых окончательно перестал быть местом порядка и превратился в подготовительный лагерь перед неизвестным событием. Инга Павловна ходила по дому с планшетом, контролируя списки, сменную обувь, конверт с благотворительным взносом, папку с документами, запасные бантики для Аси и настроение Марка, которое, к сожалению, не поддавалось упаковке.

Ася трижды меняла мнение о моём внешнем виде. Сначала требовала платье “как у настоящей невесты, но без свадьбы”. Потом решила, что мне нужен строгий костюм, “чтобы Алиса поняла, что Вера не игрушечная”. Потом остановилась на варианте: “Будь красивая, но не слишком, а то папа забудет, что мы в школе”.

— Ася, — сказала я, застёгивая серьги перед зеркалом в гостевой комнате, — твоя забота о концентрации папы трогательна, но немного тревожна.

Она сидела на кровати с Семёном и болтала ногами.

— Папа иногда забывает, что вокруг люди.

— Поверь, сегодня он точно не забудет.

— Потому что будет Алиса?

— Потому что будет много людей.

— И потому что ты.

Я посмотрела на неё в зеркало.

Ася сказала это просто. Без хитрости. Без попытки свести взрослых. Для неё всё уже было очевидно: если я рядом, Роман смотрит иначе. Если Роман смотрит иначе, дом становится теплее. Дети вообще ужасно прямолинейны, когда говорят правду.

— Ася, — осторожно начала я, — сегодня могут спрашивать разные вещи.

— Про тебя и папу?

— Да.

— А что я скажу?

— Что мы сами ответим, если нужно.

— А если меня спросят, кто ты?

Я повернулась к ней.

Вот оно опять.

— А ты как хочешь ответить?

Она задумалась.

Очень серьёзно.

— Что ты наша Вера.

Я улыбнулась.

— Лучший вариант.

— Но я могу добавить, что ты почти мама?

— Лучше не надо.

— Даже если я хочу?

— Особенно если хочешь. Некоторые слова должны подождать, чтобы не испугаться взрослых.

Ася вздохнула.

— Взрослые всё пугают.

— Не всё.

— Папа пугает документы.

— Да. Это у него получается профессионально.

— А ты пугаешь папу?

Я на секунду потеряла серьгу.

— Почему ты так решила?

— Он рядом с тобой думает дольше.

Вот и всё.

Детский анализ без графиков Марка оказался не хуже.

— Может быть, я просто задаю неудобные вопросы.

— Значит, папа тебя боится правильно.

— Сомнительный комплимент, но принимаю.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

Появился Роман.

И остановился.

Не эффектно. Не театрально. Просто вошёл, увидел меня у зеркала и на одну секунду забыл сказать то, за чем пришёл.

Я была в тёмно-зелёном платье. Не вечернем. Не торжественном. Простом, сдержанном, но таком, в котором я чувствовала себя не няней, не временным соглашением, не женщиной из приложения к договору, а собой. Волосы я собрала не слишком строго, чтобы Ася не сказала, что я “как Инга Павловна на важном совещании”. На губах — спокойный оттенок, на лице — попытка выглядеть человеком, который не собирается через полчаса выйти в зал, где возможно появится мать детей мужчины, рядом с которым она сама не знает, кем является.

Роман смотрел.

Молчал.

Ася подпрыгнула на кровати.

— Папа! Скажи, что красиво!

— Красиво, — сказал Роман.

Слишком быстро.

Ася нахмурилась.

— Нет, не как ответ на уроке. Скажи нормально.

Я прикусила щёку изнутри.

Роман посмотрел на дочь, потом снова на меня.

— Вам очень идёт.

Голос был ровный, но не деловой.

Вот в чём была проблема.

Роман Ветров, даже когда говорил простые вещи, мог сделать так, что воздух между нами становился не школьным, не юридическим и вообще не подходящим для присутствия шестилетнего стилиста с динозавром.

— Спасибо, — сказала я.

Ася удовлетворённо кивнула.

— Теперь можно ехать. Папа понял.

— Что понял? — спросил Роман.

— Что спорить нельзя.

— Я и не собирался.

— Отлично, папа развивается.

Она соскочила с кровати и побежала к двери.

Роман задержался на пороге.

— Исправленный экземпляр у меня в машине. Последняя формулировка заменена.

— На что?

— “Близкий человек семьи, обладающий доверием детей и Романа Ветрова”.

Я не сразу ответила.

— И Романа Ветрова?

— Да.

— Это Климов сам написал?

— Нет.

— Вы?

— Да.

Ну вот.

Опять он так делал.

Не букетами. Не громкими обещаниями. Не словами, от которых можно было бы отмахнуться как от красивой игры.

А одной строкой в документе, где доверие почему-то вдруг становилось видимым.

— С юридической точки зрения звучит неуклюже, — сказала я.

— Климов сказал то же самое.

— С человеческой — лучше.

— Я надеялся.

Мы стояли слишком близко к чему-то важному.

И, как всегда, жизнь спасла нас тем, что сверху крикнул Марк:

— Если вы там романтически застряли, машина ждёт!

Я закрыла глаза.

— Ваш сын беспощаден.

— Наблюдателен, — сказал Роман.

— Это семейное.

— Возможно.

В машине Ася всю дорогу репетировала, как будет кланяться. Марк проверял свой список и иногда добавлял туда новые пункты. На вопрос, сколько теперь причин, ответил: “Одиннадцать, но две условные”. Роман сидел впереди рядом с водителем и почти не смотрел