Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

Ася выступила, Марк почти спас лотерею, Роман купил двадцать семь открыток, Алиса появилась, а я официально получила бумажное сердце, — сказала я. — В целом — насыщенно.

Инга Павловна на одну секунду закрыла глаза.

— Понимаю.

— Нет, — сказал Марк, проходя мимо. — Не понимаете. Там был папа без телефона.

Она открыла глаза.

— Простите?

— Исторический факт.

Роман снял пальто.

— Марк.

— Я просто информирую управляющую домом о событиях, влияющих на режим.

Инга Павловна посмотрела на Романа.

На меня.

На спящую Асю, которую я осторожно держала за плечи.

На Семёна, торчащего из пакета.

— Режим, — сказала она наконец, — сегодня уже давно не является ведущим понятием.

Марк остановился у лестницы.

— Инга Павловна, это было почти чувство юмора?

— Это было наблюдение.

— Я горжусь вами.

— Наверх, Марк Романович.

— Всё, снова обычная версия.

Он пошёл наверх, но не так резко, как раньше. Оглянулся на Романа — быстро, почти незаметно. Роман кивнул ему. Марк кивнул в ответ. Маленький жест, но я уже научилась не недооценивать маленькое в этом доме. Здесь большое чаще всего начиналось с пустяка: с каши, подушки, записи в тетради или мужчины, который перестал смотреть в телефон.

Асю перенесли наверх.

Точнее, Роман взял её на руки.

Раньше он, наверное, позвал бы Ингу Павловну или сказал, что ребёнка не стоит будить. Сейчас просто подошёл ко мне, осторожно подхватил дочь, и Ася, даже не просыпаясь, обняла его за шею.

— Папа, — прошептала она.

— Я здесь.

Она что-то невнятно сказала про открытки и Семёна.

— Семён со мной, — сказала я шёпотом.

— Он не должен спать один, — пробормотала Ася.

— Разумеется. Он же ответственный сопровождающий.

Роман посмотрел на меня поверх её головы.

И в его взгляде было что-то такое, что я тут же решила рассматривать лестницу.

Лестница была прекрасна.

Надёжна.

Не задавала вопросов.

К сожалению, не помогала.

После того как детей уложили, дом наконец притих. Не мёртвой музейной тишиной, которую я застала здесь когда-то впервые, а уставшей семейной. В такой тишине где-то наверху ребёнок может повернуться во сне, в коридоре мягко шуршит чья-то кофта, на кухне остаётся чашка, а в гостиной на столике лежит пакет с детскими открытками, потому что никто не захотел убирать день слишком быстро.

Я собиралась уйти.

Правда собиралась.

День был длинным, слишком полным и слишком личным. Мне нужно было добраться до своей маленькой кухни, поставить сумку на стул, который давно выполнял роль шкафа, и хотя бы час побыть Верой без приставки “семейное сопровождение”. Без Алисы. Без школьных взглядов. Без Романа, который всё чаще делал не то, что удобно, а то, что правильно, и этим безобразно мешал мне держать дистанцию.

Но внизу меня остановила Инга Павловна.

— Вера Соколова, — сказала она, появившись у гостиной с такой бесшумностью, что я почти подпрыгнула.

— Инга Павловна, однажды вы меня всё-таки доведёте до того, что я начну носить колокольчик. Для вас.

— Это будет нарушением эстетики холла.

— А внезапно материализоваться за спиной — нет?

— Я не материализуюсь. Я подхожу.

— Это спорное утверждение.

Она протянула мне папку.

— Это оставили в гостиной. Полагаю, вам стоит забрать.

Папка была знакомая.

Тот самый исправленный экземпляр соглашения.

Я посмотрела на неё так, будто она держала не бумагу, а маленького домашнего зверя, который уже успел нас всех покусать.

— Можно я сделаю вид, что не видела?

— Боюсь, нет.

— Вы стали жестокой женщиной, Инга Павловна.

— Я стала реалистичной.

— Дом плохо на вас влияет.

— Напротив. Кажется, впервые за долгое время он влияет на всех.

Она сказала это спокойно, но в голосе было что-то непривычное. Не мягкость даже. Скорее усталое тепло. Я взяла папку.

— Спасибо.

— Вера Соколова.

— Да?

Инга Павловна посмотрела в сторону лестницы.

— Сегодня Ася спросила, можно ли оставить вашу кружку на кухне “навсегда”. Я сказала, что такие вопросы решаются с владельцем кружки.

Я прижала папку к себе.

— И что вы думаете как управляющая?

— Как управляющая я считаю, что лишние предметы на кухне нарушают визуальный порядок.

— А как человек?

Она помолчала.

— Как человек я давно перестала считать вашу кружку лишней.

Я не сразу нашлась с ответом.

Вот так и ломают людей. Не громкими признаниями. Не драмой. А строгой женщиной в идеально сидящем костюме, которая говорит, что твоя кривоватая зелёная кружка уже имеет право на место.

— Инга Павловна, — сказала я, — вы сейчас почти меня растрогали.

— Не злоупотребляйте.

— Уже обычная версия.

Она кивнула и пошла к кухне.

Я осталась в холле с папкой и чувством, что уйти сейчас будет сложнее, чем утром согласиться на весь этот безумный день.

— Вы уходите? — спросил Роман за спиной.

Я повернулась.

Он стоял у лестницы. Без пиджака, с ослабленным галстуком, всё ещё собранный, но уже не кабинетный. В этом доме он всё чаще стал выглядеть не как хозяин пространства, а как человек, который в нём живёт. И это было несправедливо привлекательным.

— Планировала, — сказала я.

— Но?

— Но ваша управляющая только что эмоционально привязала меня к кухонной кружке.

— Это серьёзно.

— Очень. Почти семейный ритуал.

Он спустился на пару ступеней.

— Останьтесь на ужин.

— Дети уже спят.

— Я знаю.

— Тогда кого вы собираетесь кормить?

— Вас.

Я моргнула.

— Роман, это прозвучало почти нормально.

— Спасибо.

— Не расслабляйтесь. “Почти” — ключевое слово.

— Я стараюсь.

— Вы сегодня слишком часто стараетесь. Это сбивает.

Он остановился внизу лестницы.

— Я могу позвать водителя позже.

— Я могу уехать сама.

— Можете.

— Вы не будете настаивать?

— Нет.

— Даже если вам кажется, что так безопаснее?

— Даже если.

Вот это уже было серьёзнее ужина.

Я посмотрела на него внимательно, пытаясь понять, где подвох. Прежний Роман обязательно добавил бы что-нибудь про позднее время, маршрут, ответственность и необходимость не рисковать. Новый Роман стоял у лестницы и не забирал у меня выбор. И это почему-то действовало сильнее любого “останьтесь, я прошу”.

— Хорошо, — сказала я. — На ужин. Но если за столом появится хоть один документ, я уйду через окно.

— Окна в столовой не открываются полностью.

— Вот видите? Вы всё равно всё контролируете.

— Это