Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Оставить?

— Да.

— Исписанный детьми черновик семейного соглашения?

— Да.

— В каком качестве?

Роман посмотрел на Марка.

На Асю.

Потом на меня.

— В качестве напоминания, что не всё важное пишут взрослые.

Инга Павловна молчала.

Я тоже.

Ася прошептала:

— Папа сегодня очень развивается.

Марк кивнул.

— Подозрительно, но полезно.

Я смотрела на Романа и думала: вот именно так он и становится опасным. Не когда берёт за руку при Алисе. Не когда говорит, что доверяет. А когда оставляет исписанный детский черновик вместо того, чтобы убрать “непорядок” в папку.

Потому что это уже не жест для меня.

Это изменение дома.

А влюбиться в мужчину, который меняется ради детей, гораздо опаснее, чем в мужчину, который просто красив в костюме.

— Дети, наверх, — сказала Инга Павловна, видимо решив спасать остатки режима хотя бы словом. — Уже поздно.

— Но мы не дописали пункт про ревность, — сказала Ася.

— Его достаточно, — быстро сказала я.

Марк посмотрел на Романа.

— Папа?

Роман спокойно ответил:

— Я подумаю над этим пунктом.

— Над правдой или над ревностью?

— Над обоими.

Марк удовлетворённо кивнул.

— Уже лучше, чем “это не обсуждается”.

Ася подошла ко мне и обняла.

— Ты напишешь, когда доедешь?

— Да.

— И завтра придёшь?

Я посмотрела на Романа.

Он ничего не сказал.

Не помог.

Не давил.

Просто оставил ответ мне.

— Приду, — сказала я.

Ася выдохнула так, будто до этого держала в себе маленькое море.

— Хорошо. Семён тоже рад.

— Передай ему, что я ценю его поддержку.

Дети ушли наверх с Ингой Павловной, которая несла черновик так, будто это опасный экспонат новой семейной эпохи. Марк на лестнице обернулся:

— Пункт про ревность не вычёркивать.

— Спокойной ночи, Марк, — сказал Роман.

— Это не ответ.

— Знаю.

— Ладно. Прогресс.

И исчез наверху.

Мы остались в гостиной вдвоём.

Я — на краю дивана.

Роман — возле столика, с официальной папкой в руках и детским черновиком, который Инга Павловна всё-таки не унесла полностью: один лист остался на столе, придавленный Семёном. Видимо, динозавр победил.

На листе крупно, Маркиным почерком, было написано:

“Папа обязан говорить правду, когда ревнует”.

Я посмотрела на эту строку.

Потом на Романа.

— Ну что, Роман Андреевич, будете думать над пунктом?

— Уже думаю.

— Опасное занятие.

— Согласен.

Он сел рядом, но не слишком близко. Между нами было расстояние в одну подушку. Раньше это расстояние казалось бы приличным. Теперь — раздражающе точным.

— Вы ревновали сегодня? — спросила я.

Сама не знаю, зачем.

Наверное, потому что Марк был прав: взрослые слишком часто прячутся за формулировками. А я устала от формулировок.

Роман посмотрел на меня не сразу.

— Сегодня?

— Не делайте вид, что уточнение времени спасёт вас от ответа.

— Да.

Вот так просто.

Я даже растерялась.

— К кому? К школьному стенду?

— К тому, как Алиса пыталась определить ваше место.

— Это ревность?

— Не только.

— А ещё?

Он положил папку на стол.

— Злость.

— На Алису?

— На себя.

Я повернулась к нему.

— Почему?

— Потому что я дал возможность появиться этим формулировкам. Сотрудница. Статус. Невеста. Близкий человек семьи. Всё это слова вокруг вас. Но они не вы.

Я молчала.

Он посмотрел на лист с Маркиным пунктом.

— Я ревновал не к человеку. К праву назвать вас. Алиса пыталась назвать вас временной. Климов — невестой. Ася — мамой. Марк — частью семьи с условием не уходить. Инга Павловна — кружкой на кухне.

Я невольно улыбнулась.

— Последнее звучит особенно серьёзно.

— Для Инги Павловны — да.

— А вы?

— А я понял, что тоже хочу назвать. Но не имею права делать это без вас.

От этого стало тихо.

Не в комнате.

Во мне.

Я смотрела на Романа и видела, как трудно ему даётся каждое слово. Он не был мужчиной, который легко раскрывает внутреннее и красиво раскладывает чувства на стол. Он скорее строил мост через реку, не зная, выдержит ли конструкция следующий шаг.

И всё равно шёл.

— Что вы хотите назвать? — спросила я.

Он не отвёл взгляд.

— То, что происходит между нами.

— И как?

— Не знаю.

— Очень по-романовски.

— Я обещал не придумывать.

Да, обещал.

И это было честнее любого готового признания.

Я опустила взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё помнили его ладонь в школе. И то, как он отпустил меня, когда я сама убрала руку. И то, как не удерживал, когда я говорила об уходе. И то, как сейчас сидел рядом на расстоянии подушки, хотя между нами было уже куда меньше расстояния, чем хотелось моему здравому смыслу.

— Я пытаюсь сохранить дистанцию, — сказала я.

— Я вижу.

— Получается?

— Не очень.

Я бросила на него взгляд.

— У вас сегодня вечер честности?

— Похоже.

— Опасный вечер.

— Марк одобрил бы.

— Марк внёс бы поправки.

— Вероятно.

Я засмеялась тихо.

Роман смотрел на меня, и от этого смех стал мягче, чем нужно. Слишком домашним. Слишком нашим. В комнате было темно за окнами, свет от торшера ложился на стол, на Семёна, на лист с детскими поправками, на руку Романа, лежащую рядом с папкой.

— Знаете, чего я боюсь? — спросила я.

— Чего?

— Что однажды проснусь и пойму: я уже живу в вашей семье, но никто не спросил, когда я успела согласиться.

— Я спрошу.

— Что?

— Когда придёт время. Я спрошу.

— А если я скажу нет?

Он помолчал.

— Тогда я постараюсь не превратить это в переговоры.

— Постараетесь?

— Я не идеален.

— Заметила.

Он почти улыбнулся.

— Но я не хочу, чтобы вы оставались рядом из-за детей, договора, Алисы или чувства обязанности.

— А из-за чего?

— Из-за себя. Если захотите.

Я закрыла глаза на секунду.

Не надо.

Вот прямо не надо.

Нельзя говорить женщине, которая весь день пыталась удержать себя на границе, что её хотят рядом не как функцию, не как спасение, не как удобный тёплый элемент дома, а просто потому, что она сама может захотеть.

Это запрещённый приём.

Даже если мужчина не знает, что он запрещён.

Я встала.

Слишком быстро.

— Мне пора.

Роман тоже поднялся, но не