Мама по контракту для папы строгого режима - Алекс Скай

— Ася вас подговорила?

— Нет. Но её пункт разумен.

— Вы начинаете злоупотреблять детским договором.

— Возможно.

— Спокойной ночи, Роман.

Я специально сказала “Роман”, без отчества.

Он услышал.

Конечно, услышал.

— Спокойной ночи, Вера.

И вот тут я всё-таки ушла.

Потому что ещё одна минута — и я могла забыть, что у меня есть квартира, сумка, здравый смысл и обязательство не путать контракт с чувствами хотя бы до утра.

Дома я честно написала Асе сообщение с телефона Романа, потому что он прислал мне короткое: “Доехали?” — так быстро, будто сидел с открытым экраном и ждал.

“Доехала. Цела. Семёну передайте, что он сегодня плохо охранял дистанцию”.

Ответ пришёл через минуту.

“Семён будет проинструктирован”.

Потом ещё одно:

“Я тоже”.

Я смотрела на экран слишком долго.

Потом положила телефон лицом вниз.

Потом снова взяла.

Потом сказала вслух пустой кухне:

— Соколова, ты взрослая женщина.

Кухня не поверила.

Утро началось с того, что я решила быть разумной.

Это было моей первой ошибкой.

Разумность хороша для людей, у которых в жизни нет Романа Ветрова, двух детей, договоров с детскими поправками и бывшей жены, умеющей входить в школьный холл так, будто за ней должны закрываться занавески. Моя разумность продержалась до того момента, как я вошла в дом Ветровых и увидела на кухне Романа.

Не в кабинете.

Не у двери с телефоном.

Не проходящим мимо завтрака как контролёр семейного движения.

На кухне.

У плиты.

В белой рубашке с закатанными рукавами.

С лопаткой в руке.

Рядом стояла Инга Павловна с таким выражением лица, будто наблюдала не завтрак, а падение привычного мира в режиме реального времени.

Марк сидел за столом и записывал что-то в тетрадь.

Ася стояла на стуле, чтобы лучше видеть, и командовала:

— Папа, переворачивай! Нет, не так серьёзно! Сырник чувствует давление!

Я застыла в дверях.

— Я, кажется, пришла не вовремя.

Роман повернулся.

Увидел меня.

И на одну секунду в его лице появилось то самое выражение, из-за которого мне пришлось срочно вспомнить, что вчера я не дала ему себя поцеловать.

— Доброе утро.

— Это спорное утверждение. Что здесь происходит?

— Папа готовит завтрак, — сообщила Ася. — Сам.

— Вижу. Просто мой мозг требует доказательств, что это не постановка для семейного слушания.

Марк поднял голову.

— Не постановка. Я проверял. Папа уже испортил два сырника честно.

— Они не испорчены, — сказал Роман.

— Они пережили сложную судьбу.

Я подошла ближе и посмотрела на тарелку. На ней лежали два сырника, которые действительно выглядели так, будто жизнь поставила перед ними непростые вопросы.

— Очень характерные, — сказала я.

Роман посмотрел на меня.

— Вы используете мои вчерашние слова против меня.

— В семье это называется традиция.

Ася радостно захлопала.

— У нас традиция! Папа портит сырники, Вера говорит красиво, Марк записывает!

— Я не записываю, — сказал Марк.

— А что ты делаешь?

Он повернул тетрадь.

На странице было написано:

“Пункт пятнадцать. Если папа пытается быть домашним, нельзя сразу смеяться. Нужно дать ему шанс испортить еду достойно”.

Я прочитала и медленно кивнула.

— Мудро.

Роман вздохнул.

— Я жалею, что разрешил этот список.

— Поздно, — сказал Марк. — Он уже часть семейного архива.

Инга Павловна не выдержала:

— Семейный архив не должен включать оценку завтраков.

— Это исторический документ, — возразил Марк.

— Это тетрадь.

— Все исторические документы когда-то были просто чем-то.

Я поставила сумку на стул и подошла к Роману.

— Дайте.

— Что?

— Лопатку. Пока сырники не подали заявление о защите формы.

— Я справлюсь.

— Конечно. Но пусть вы справитесь под наблюдением специалиста.

— По сырникам?

— По выживанию в семейной кухне.

Он уступил мне место, но не ушёл. Остался рядом. Слишком рядом для человека, который вчера признался, что перепутал контракт с чувствами.

Я перевернула сырник, Роман наблюдал так сосредоточенно, будто я демонстрировала новую систему управления компанией.

— Видите? — сказала я. — Мягче. Не надо подходить к еде как к подчинённому на планёрке.

— Я не подхожу к подчинённым с лопаткой.

— Это обнадёживает.

Ася захихикала.

Марк записал что-то ещё.

Инга Павловна закрыла глаза, но я заметила: уголок её рта снова был в опасной близости к улыбке.

Завтрак получился странным.

То есть идеальным.

Не по вкусу даже — хотя сырники в итоге были вполне спасены. А по тому, что Роман сел не во главе, а рядом с Асей, спросил у неё, какой рисунок она вчера оставила в школе, и не перебил, когда она пять минут объясняла разницу между “красивой короной” и “короной с характером”. Потом повернулся к Марку и спросил:

— Ты сегодня после занятий хочешь заехать в книжный?

Марк сразу насторожился.

— Зачем?

— Ты говорил, что тебе нужна новая тетрадь для списка.

— Я говорил?

— Нет. Но эта скоро закончится.

Марк посмотрел на него так, будто отец предложил не тетрадь, а мирный договор.

— Можно.

— Хорошо.

— Только я сам выберу.

— Разумеется.

— И без кожаной обложки, как будто я веду протокол совета.

— Принято.

Я смотрела на них и пыталась не растаять окончательно.

Потому что это было очень нечестно.

Вчера Роман почти поцеловал меня. Сегодня он готовил детям сырники, спрашивал Асю о рисунках, предлагал Марку выбрать тетрадь и не пытался превратить завтрак в отчёт о питании. Мужчина просто методично разрушал мою оборону бытовыми способами.

К середине завтрака я почти поверила, что день может пройти нормально.

Вот это была вторая ошибка.

Телефон Романа лежал экраном вниз на столе. Он не трогал его уже минут двадцать, что Марк заметил, конечно, сразу.

— Пункт шестнадцать, — произнёс он.

— Марк, — сказал Роман.

— Что? Это положительный.

Телефон завибрировал.

Один раз.

Потом второй.

Потом начал звонить.

Роман посмотрел на экран.

И я поняла: утро кончилось.

Даже сырники это поняли.

— Климов, — сказал Роман, отвечая. — Да.

Он слушал недолго.

Но за эти несколько секунд его лицо снова стало тем самым: собранным, ровным, опасно спокойным. Только теперь я уже видела не маску контроля, а человека под ней, который успевает испугаться раньше, чем станет строгим.

— Когда? — спросил он.

Пауза.

— Кто разрешил?

Пауза.

— Нет. Не через час. Сейчас.

Он отключил звонок.

Ася замерла с вилкой в руке.