Мой персональный Люцифер - Энже Граф

‒ И в самом деле, ‒ говорит она, даже не глядя на меня, ‒ не надо так торопиться, Лера. Сначала я.

Лишаюсь дара речи от подобного поворота разговора, бросаю на нее изумленный взгляд. Нет, я знала, что в последнее время она готова к любым экспериментам ‒ но чтобы вот так попрать собственную гордость?

А Карина меж тем подходит к Радову, плавно покачивая бедрами в фирменной узкой юбке. Компания Радова подбирается. Сам он лениво смотрит на то, как она останавливается перед ним, прямо между его широко раздвинутых ног.

‒ Мне очень, ‒ выдыхает она, ‒ очень жаль, Демьян Егорович. Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину?

‒ На четвереньки, ‒ говорит Демьян.

Нет.

Немыслимо.

Это просто какой-то фарс.

Этого не может...

С широко открытыми глазами смотрю, как под одобрительный гул охреневшей молодежи Карина опускается на четвереньки.

И не верю своим ушам, когда он говорит:

‒ Лай.

Грецик довольно хохочет.

‒ Хорошо, ‒ Карина улыбается.

Она склоняет голову набок, словно очаровательный песик ‒ и говорит:

‒ Гав. Гав-гав.

Мне бы уйти. Послать всех и уйти. Но отвращение и неверие крепко держат меня на месте. Это как смотреть на что-то мерзкое ‒ отвратительно, мерзко, тошнотворно ‒ но невозможно оторваться.

‒ Что теперь? ‒ мурлычет Карина.

Ее даже не смущают свидетели. И их улюлюканье. Напротив. Она смотрит на девицу справа от Радова победным взором так, будто только что выиграла главный приз в лотерее. Сомнительный приз.

‒ А теперь, ‒ лениво приказывает Радов, ‒ лижи.

Он протягивает ей руку ладонью вверх. Карина медленно тянется вперед к его кисти ‒ и широко проводит по коже языком. К моему горлу подкатывает тошнота. Радов переводит на меня, застывшую в отвращении, свой взгляд и насмешливо произносит:

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь...

* * *

Уважаемые читатели!

Из-за того, что эта глава уже была в прологе, сегодня я выкладываю две главы. Приятного чтения!

31. Демьян

ДЕМЬЯН

‒ Вот теперь, Астахова, твоя очередь…

Она снова делает это. Снова смотрит на меня с таким омерзением, будто я навозный жук, который живет в дерьме. Никто, кроме нее, никогда так на меня не смотрел ‒ и я чувствую… Что хочу стянуть ее вниз. Оттуда, с ее высоты, с ее небес, с ее пьедестала, с которого она смотрит на меня свысока ‒ и прямо сюда, в мой личный ад, чтобы мы, наконец, оказались, на одном уровне, ‒ и чтобы она смотрела на меня как равного.

Она ведь сделает это? Если я заставлю ее упасть вниз, пасть так низко, как это только возможно, она, наконец, посмотрит на меня как на равного? Без этого презрения, без этого высокомерия, без этой ебаной снисходительности?

‒ Я, ‒ произносит она, ‒ не собираюсь участвовать в этом фарсе.

Нет. Она не сдастся просто так. Будет цепляться за свою гордость до последнего.

Значит, нужно ее сломать.

‒ Выходит, ‒ я выдавливаю из себя улыбку, ‒ ты отказываешься извиняться за свой проступок?

Ее глаза гневно вспыхивают, в них появляется холодный блеск. Не такой, совсем не такой она выглядела, когда ворковала с ним по телефону. Почему? Почему такая разница? Разве я хуже него? Значит, он ровня ей? Тогда, если я заставлю ее рухнуть вниз, она больше не сможет смотреть на него так же, как и вчера?

‒ Я, ‒ цедит Астахова, ‒ уже принесла свои извинения! И…

Она бросает быстрый взгляд на собаку у моих ног. Да, я знаю, о чем ты думаешь, Астахова. Твоей вины в произошедшем рядом с эскалатором не было вовсе. Но ты виновата в другом. И я заставлю тебя за это ответить: за то, что назвала меня «дешевкой», за то, что заставила снова грызться за свое положение, за то, что смотрела и продолжаешь смотреть на меня свысока.

За то, что я тебе не ровня.

Ничего. Когда я низвергну тебя в самые глубины, ты станешь такой же, как и я. И тогда ты посмотришь на меня по-другому. Надо лишь надавить на тебя посильнее.

‒ И я их не принял, ‒ говорю я. ‒ А раз так, инцидент не исчерпан. Верно?

Лениво перевожу взгляд на блондинку. Та с готовностью кивает и трется об мою ладонь лицом. Мерзко.

‒ Выходит, ‒ перевожу взгляд на мрачную Астахову, которая буравит спину своей подруги тяжелым взглядом, ‒ остается только одно. Я напишу заявление в полицию за оскорбление и незаконное удержание несовершеннолетней.

Глаза Астаховой расширяются. Она растерянно моргает, на мгновение потеряв всю свою спесь и высокомерие, и этот ее растерянный вид…

Заводит меня.

Она сразу становится другой. Такой ранимой, такой…

Нежной.

И эта тварь у моих ног все портит.

‒ О нет, ‒ наигранно выдыхает блондинка, ‒ я не хочу! Что мне сделать, чтобы вы не заявляли на меня?

Астахова моргает ‒ и то ее выражение лица исчезает. Чувствую сожаление ‒ и злость на фифу, которая подается вперед, едва не вываливая свои буфера из выреза.

‒ Это нелепо, ‒ говорит Астахова. Ее голос ‒ лед. ‒ Есть камеры видеонаблюдения. По ним будет видно, что оскорбление было взаимным. К тому же, среди присутствующих тут есть свидетели того происшествия. Они могут подтвердить, что мы неоднократно приносили свои извинения, как в момент происшествия, так и спустя время после конфликта. И вдобавок… ‒ Она бросает взгляд на блондинку, все еще стоящую на четвереньках. ‒ То, чем вы занимаетесь сейчас, может классифицироваться как унижение чести и достоинства другого лица.

Шан…

…таж?

А ты не так проста, Астахова.

Я смеюсь:

‒ Хорошая попытка, Астахова. Только провальная. Записей с камер видеонаблюдения за тот день не осталось, увы, ‒ случайно стерлась, ‒ всем своим видом я показываю ей, насколько непреднамеренна была эта «случайность», ‒ присутствующие тут люди внезапно оглохли и ослепли, поэтому не смогут подтвердить твои слова. А что касается последнего пункта твоего выступления, ‒ я хватаю блондинку за отвороты ее фирменной формы и рывком закидываю ее на себя так, что она садится прямо на мой пах, и ее юбка задирается до самых трусов, ‒ то мы просто играем, не так ли?

‒ Да, ‒ с восторгом подтверждает блондинка, ‒ просто играем!..

Астахова выглядит так, будто ее ударили по лицу ‒ но