Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

Его налитый кровью взгляд упал на кружащуюся пару – Германа и Варю. Он приостановился, и тонкие бледные губы растянулись в нечто, напоминающее язвительную улыбку.

– А молодой Обухов, я смотрю, нашёл себе недурное развлечение. Хоть кто-то пытается поддержать дух праздника. – И, бросив этот словесный камень, он поплёлся дальше.

Варя почувствовала, как щёки заливает краска.

Рука Германа на мгновение чуть сильнее сжала её талию – не из фамильярности, но в импульсивном жесте защиты.

– Не обращайте внимания, – сквозь зубы процедил он, и в его голосе впервые за вечер прозвучало настоящее раздражение. – Он только тем и живёт, что отравляет воздух там, где ему самому не дано быть счастливым.

Но Варя сделала собственный вывод: праздничный зал напоминал ей пороховую бочку. Требовалась лишь крохотная искра, чтобы прозвучал взрыв.

Музыка ненадолго смолкла. Скрипач и виолончелист тихо переговаривались, перелистывая ноты, а пианист, воспользовавшись моментом, достал платок и украдкой промокнул лоб. В зале наступило одно из тех неловких затиший, когда гости, внезапно лишённые ритма, не знали, куда девать руки и взгляды.

Герман предложил Варе локоть и отвёл её в сторону, будто в ожидании следующего танца. Но их разговор снова пришлось отложить.

Именно в эту паузу полковник Бражников, попрежнему стоявший у камина рядом с Голицыным и Обуховым, отмахнулся от лакея, который попытался подать ему бокал игристого на серебряном подносе.

– Да не пью я эту шипучку, – проворчал он, приглаживая седые, жёсткие усы. – Настоящий мужчина после такого икоты на весь вечер наглотается. Может, по коньячку лучше, граф? – обратился он к Борису Ивановичу.

Старший Обухов, чьё добродушное лицо сегодня тоже казалось несколько усталым и напряжённым после трудной утренней дороги в санях, с лёгкой улыбкой кивнул.

– А что ж, немного коньяка, пожалуй, не повредит. Особенно в такую промозглую пору. Разгонит кровь и согреет до костей.

Князь Голицын, который минуту назад хмурился, глядя на танцующих, вдруг оживился. Эта просьба, земная и простая, казалось, вернула его к привычной роли гостеприимного хозяина.

– Ну что ж, господа, ступайте ко мне в кабинет, сами распоряжайтесь, – махнул он рукой по направлению к дверям. – Ключ, как всегда, под синим фаянсовым горшком с геранью на этажерке. Только уж, ради бога, сюда не носите, не смущайте дам, – он сделал шутливо-умоляющее выражение лица. – А я лучше дочку на танец приглашу, а то её замучили уже беседами. Совсем загрустила, бедная.

Его взгляд с нежностью и виноватой тревогой нашёл в толпе Венеру рядом с мадам Делакроа.

Бражников, довольный, что его инициатива нашла поддержку у такого важного гостя, как Обухов, направился к дверям. По пути он хлопнул по плечу розовощёкого помещика Маринина из соседней усадьбы.

– Слышишь, Пётр Семёныч? Иди с нами! Сидишь тут, как сыч нахохленный. Развеем тоску по-мужски. Коньяк у Голицына, я знаю, отменный.

Так и сложилась компания: граф Борис Иванович Обухов – как высочайший авторитет, полковник Бражников – как энергичный заводила, и несколько смущённый, но польщённый приглашением помещик Маринин. Нестройной группой они двинулись к выходу из бального зала, вызывая у остальных гостей лишь лёгкое одобрительное внимание. Мужчины удалялись за коньяком – что могло быть естественнее? Никто, даже зоркая Марья Андреевна Ирецкая, не увидела в этом ничего, кроме обычной светской практики. А Варя, которую Герман увлёк на следующий танец, лишь на мгновение задержала на них взгляд, прежде чем её мысли вновь унеслись в лабиринт собственных подозрений.

Зазвучала более громкая, элегантная мазурка. Это был танец с характером, требующий и чёткости шага, и лёгкой, почти игривой подачи. Варя почувствовала, как пальцы Германа на её талии стали чуть уверенней, направляя её в первом неспешном па.

– Ну что, мой неутомимый следователь Варвара Николаевна? – тихо спросил Герман. – Удалось ли вам что-нибудь разведать в моё отсутствие?

– Немного пообщалась с Венерой, но пока не могу озвучить уверенных выводов, – ответила Варя, делая изящный поворот. Сиреневые складки её платья мягко взметнулись, поймав свет люстры. – А вы? Ваши источники, надеюсь, оказались полезнее моих?

Она заметила, как из угла зала на них смотрит Марина Быстрова. Та стояла с кислым видом рядом с Софией Заревич, и её вишнёвое платье казалось тёмным пятном на фоне светлых стен. Взгляд Марины был острым, ревнивым и откровенно недоброжелательным. Она явно комментировала что-то Софии, и та, кивая, с хитрецой поглядывала на танцующую пару.

Сплетничают, голубушки. Это ничего. Сейчас Ирецкая заметит и быстро их успокоит.

По другую сторону зала, у колонны, стояла Эмилия. Она держала в руках нетронутый бокал лимонада и смотрела на них с таким откровенным восхищением, что Варя почувствовала знакомый укол вины. Большие глаза Драйер полнились тихой грустью, будто она наблюдала за красивой, но совершенно недосягаемой для неё сказкой.

Герман, следуя рисунку танца, чуть отклонил Варю в сторону, заслонив от взгляда Марины.

– Немного, – начал он, понизив голос до едва слышного шёпота. Его губы почти касались её волос. – В первую очередь, про князя Дашкова. Все знают, что он вечный ворчун, но тут дело глубже. Он приходится Голицыну шурином, братом покойной княгини. И, судя по всему, после её смерти считает, что Михаил Александрович плохо распорядился её состоянием. Дашков небогат, а тут ещё и сестрино наследство, как он считает, уплывает в неизвестном направлении. Мотив для неприязни, согласитесь, более чем веский. Однако Михаил Александрович его не выгоняет. Терпит под своей крышей то ли в память о жене, то ли из жалости, то ли по иным, никому не известным причинам.

Он искусно провёл её под своей рукой, и Варя, кружась, на миг увидела князя Голицына, уже ведущего на середину зала бледную Венеру. Отец старался улыбаться, но дочь отстранённо смотрела поверх его плеча.

– Что ещё? – шепнула Варя, вернувшись в объятия Обухова.

– Про его сына, Георгия, – продолжил Герман, и его лицо стало серьёзным. – Не знаю, слышали ли вы, что он…

– Учится за границей и дома не появляется, да-да, – торопливо кивнула Воронцова. – Но мне это кажется странным. Венера сказала, Жорж, как они все его зовут, был дружен с покойной Аглаей. Неужто его за одну только интрижку с горничной сослали аж в Париж? Ни за что не поверю в подобное, уж простите.

Пока она шептала, Герман увёл её как можно дальше от людей, про которых шла речь.

– Официальная версия, которую здесь все повторяют, – пристрастие к азартным играм, – зашептал он. – Будто бы наследник спустил в карты огромную сумму, отец рассвирепел, выплатил долги и в наказание отправил его во Францию учиться, вычеркнув из