Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

Глава 11

Бальный зал усадьбы Голицыных, казалось, собрал в своих украшенных лепниной стенах всё сияние, на какое только был способен этот хмурый ноябрь. Огромные хрустальные люстры, в каждой из которых горели десятки электрических свечей, были спущены так низко, что их многослойные подвески почти касались голов танцующих, рассыпая по залу целые радуги бликов. Их холодный, яркий свет сливался с тёплым, живым сиянием канделябров на стенах. Паркетный пол, отполированный до зеркального блеска, блистал всеми оттенками медового золота.

На именины дочери князь пригласил музыкантов. Не какой-нибудь провинциальный хор, а строгое трио из скрипки, виолончели и рояля. Дивная живая музыка лилась из угла зала, заполняя пространство вальсами и мазурками. Запах воска, духов и сладостей смешивался в яркий букет, который кружил голову.

Столы вдоль стен предлагали гостям богатый фуршет до начала праздничного ужина: на белых скатертях из дамасского полотна красовались целые архитектурные сооружения из еды. Многоярусные серебряные этажерки ломились под тяжестью изысканных закусок: крошечные корзиночки из слоёного теста с паштетом, канапе с чёрной икрой, розетки из сёмги. Отдельный стол был посвящён сладкому искушению: воздушные безе, эклеры, глазированные шоколадом, пирамиды из золочёных драже и миндального печенья. Ряды графинов и бутылок отражали свет люстр: тут было и игристое шампанское в серебряных ведёрках со льдом, и лёгкие рейнские вина, и хрустальные кувшины с фруктовой водой и лимонадом для дам. Каждое блюдо было не просто едой, а свидетельством достатка и безупречной репутации дома Голицыных.

У громадного камина из кремового мрамора и малахита при полном параде собралось ядро патриархов. Сам князь Михаил Александрович с выражением лица, на котором привычная важность боролась с явной озабоченностью. Он внимательно слушал графа Обухова. Борис Иванович часто смеялся, но Варя, наблюдая издали, замечала в его поведении те же сдержанные манеры, что и у его сына. Полковник Бражников стоял с ними. Воронцовой он показался недовольным.

Пока старшие гости общались с мадам Делакроа, слушали музыку и пробовали закуски, молодёжь делала вид, что веселится.

Смолянки явились в зал в своих лучших платьях из дозволенных Ирецкой. Варя взяла с собой благопристойный бледно-сиреневый муар, расшитый мелким бисером по лифу. Эмилия надела кремовое, а Марина Быстрова – тёмно-вишнёвое. Венера Михайловна выбрала платье из небесно-голубого атласа и кружева, в котором она стала похожа на ангела. Все остальные девушки надели наряды разных оттенков зелёного. По этому поводу, кажется, более всех переживала София Заревич, которой не удалось выделиться среди подруг.

Ирецкая зорко следила за каждой воспитанницей. Даже Венера, которая была дома под надзором собственной семьи, всё равно не осталась без внимания. Сердитый совиный взгляд классной дамы цепко оценил всех по очереди, прежде чем позволить спуститься в зал. Не менее пристально она наблюдала за девушками, когда к тем начали подходить кавалеры и приглашать их на танец. В основном это были дворяне почтенного возраста из числа соседей Голицыных. Однако среди них затесалась пара молодых офицеров (кузенов Венеры Михайловны), краснеющий до ушей студент Императорского училища (племянник полковника Бражникова) и, конечно, Герман Обухов.

Именно с ним Варя сейчас и танцевала. Её рука лежала у него на плече, его пальцы почтительно касались её талии.

Когда Герман Борисович подошёл, чтобы пригласить Воронцову, Марья Андреевна позволила танец благосклонным кивком, но Варю при этом одарила таким обжигающим взглядом, будто видела свою подопечную насквозь со всеми её интригами и планами.

Они двигались в такт музыке, и Воронцова чувствовала, как Герман старается вести её безупречно, с аристократической лёгкостью. Она хотела расспросить его, о чём говорили уважаемые господа у камина, что ему удалось узнать у прочих дворян, но каждое их движение было на виду. Малейший наклон головы или приглушённый шёпот были бы немедленно отмечены десятками глаз. Особенно зоркими очами Ирецкой, которая, подобно фрегату под всеми парусами, неспешно курсировала вдоль стены, как бы невзначай следя за воспитанницами.

– Вы кажетесь очень далёкой, Варвара Николаевна, – заметил Герман так тихо, что его слова совсем утонули в музыке. – Всё ещё размышляете о печальных событиях?

– Разве можно о них не думать, когда веселье столь вымученно? – так же тихо парировала Варя, заставляя себя улыбнуться. – В воздухе висит предвкушение грозы, Герман Борисович. Первый громовой раскат мы услышали. Сдаётся мне, буря разразится такая, что камня на камне не оставит.

Она и сама, как бы любуясь залом, каждый миг изучала обстановку.

Яков отсутствовал. Среди лакеев, чинно разносящих подносы, его фигуры не наблюдалось, равно как и в числе господ. Он исчез после встречи в библиотеке, и его пропажа беспокоила Варю больше, чем любое подозрительное присутствие. Яков мог сунуться туда, где ему бывать не следовало. Или задать лишний вопрос и неосторожно привлечь внимание, а чужих людей в усадьбу прибыло сегодня предостаточно. Что могло с ним приключиться? Варе не хотелось думать о плохом, и всё же она невольно закусила губу, чтобы унять нервную дрожь.

Венера оставалась ещё одним источником её тревог. Сейчас она стояла рядом с мадам Делакроа, принимая поздравления. Голубое платье и нежнейшее кружево были ей к лицу. Именинница улыбалась, но улыбка казалась Варе натянутой и хрупкой. Каждый раз, когда звучал тост в её честь, взгляд Венеры невольно искал в толпе человека, которого там быть не могло. Тосковала ли она по брату? Или же не могла смириться с тем, что Аглаи больше нет?

Князь Голицын выглядел слишком хмурым для хозяина дома в день праздника. Он не столько слушал гостей, сколько бросал короткие, острые взгляды на двери, ведущие в переднюю, будто ожидал или опасался чего-то. Подозревал ли он в убийстве своей горничной кого-то конкретного? Наверняка.

Эскиса Варя отыскала не сразу. Доктор держался в тени, в дальнем углу зала, где вёл тихую, но оживлённую беседу с пожилым Гаркевичем. Давид Леонидович, особенно сухой и жёлтый сегодня, внимательно слушал, кивая. Алексей Константинович же, обычно столь сдержанный, говорил с настойчивостью, чуть наклонившись к собеседнику.

Но более всего Воронцову занимал князь Дашков. Он являл собой воплощённый громоотвод всеобщего раздражения. Опираясь на тяжёлую трость с серебряным набалдашником, он медленно прохаживался по периметру зала. Кажется, общество князя Голицына и его друзей Дашкова лишь раздражало, поэтому он и не стремился к ним присоединиться. Зато с огромной охотой бросал колкие, нарочито разборчивые реплики. Варя была уверена: если бы жёлчный Дашков умел брызгать ядом, то наверняка бы с радостью отравил половину присутствующих.

– Пф-ф! Нынче и именины не в радость, – проворчал он, проходя мимо группы соседей, разговаривавших с