Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

Варя заставила себя рассмеяться тихим, светским смешком, как будто Герман сказал что-то забавное. Но глаза её широко распахнулись от испуга.

– Mon Dieu! Помилуйте, Герман Борисович. Это ещё более нелепо, чем роман с горничной. За такую мелочь единственного сына и наследника, да ещё из настолько именитого рода, буквально выгоняют из страны и лишают всего? – Она покачала головой, выполняя очередную танцевальную фигуру. – Карточные долги в их кругу – дурной тон, да. Но это, если изволите, лечится. Женитьбой на богатой невесте. Службой в армии, наконец. Не вычёркиванием из семьи. Нет, Герман Борисович, здесь что-то другое. Что-то, что отец не может или не хочет предавать огласке. А «азартные игры» – удобный предлог для светского общества. Не самый вопиющий, по крайней мере.

Герман на мгновение задумался, его шаги под музыку не потеряли чёткости, но в глазах промелькнуло уважение.

– Вы, как всегда, поразительно проницательны, – со сдержанной улыбкой признал он. – Действительно, история выглядит престранно.

Мазурка стала набирать силу, переходя к более быстрой, пружинистой части. Герман ловко повёл Варю в серию сложных па, которые требовали полного внимания. На несколько тактов разговор прервался. Варя, следуя его уверенному ведению, ловила на себе восхищённые и завистливые взгляды. Она чувствовала тепло его руки, видела его сосредоточенный профиль и понимала, что даже в этом вынужденном расследовании между ними возникла странная, почти идеальная синхронность.

Когда темп снова замедлился, она нашла в себе силы вернуться к главному.

– А про Аглаю? Среди гостей кто-нибудь…

Она не договорила. В этот момент спешным, топочущим шагом явилась та самая троица: граф Обухов, полковник Бражников и помещик Маринин. Но вид у них был совсем не тот, с каким они покидали зал. Коньячного благодушия не наблюдалось и следа. Лица у всех троих, а особенно у Бражникова, были багровые, но не от выпитого, а от возмущения и самого настоящего, неподдельного изумления или даже испуга.

Музыка захлебнулась на высокой ноте. Пианист, чьи пальцы застыли над клавишами, смотрел на происходящее с таким же изумлением, как и все остальные. Полковник Бражников, не обращая внимания на приличия, прямо через зал, расталкивая гостей, направился к князю Голицыну. За ним, запыхавшись и бормоча что-то невнятное, следовал Маринин, а граф Обухов-старший замыкал шествие с выражением лица, на котором читалось суровое недоумение.

– Михаил Александрович! – грянул Бражников так, что эхо звонко отозвалось в хрустальных подвесках люстр. Он мгновенно приковал к себе всеобщее внимание. – Я в толк не возьму, что за маскарад ты замыслил? Или это новая светская забава – пугать почтенных гостей? Я о всяких странных розыгрышах и необычных развлечениях слыхал, но подобное явно не годится для дочкиных именин!

Князь Голицын, только что проводивший Венеру к стайке её смутившихся подруг, обернулся. Сначала он лишь нахмурился с раздражением от грубого тона, но, увидев лица вернувшихся, насторожился.

– В чём дело, полковник? Вы себя неважно чувствуете после коньяка? – холодно осведомился он.

– Я-то отлично! Это ты, милейший, нам загадку задал! – Бражников ткнул пальцем в сторону коридора. – Только что мы с Петром Семёнычем и Борисом Ивановичем видели, как ты спешишь по главному коридору к библиотеке! Идёшь себе, не оглядываешься. Мы окликнули, а ты вдруг сорвался и помчался за угол. Мы за тобой, а след простыл! Прямо как будто сквозь стену прошёл!

В зале повисло растерянное молчание. Гости ожидали, что Бражников вот-вот объявит, будто он пошутил. Даже князь Дашков перестал бормотать и вытянул шею, как старая ворона. Варя почувствовала, как рука Германа у неё на талии сжалась, притягивая её ближе, словно он хотел закрыть её собой, если потребуется.

Князь Голицын побледнел. Но вовсе не от страха. То была натужная белизна едва сдерживаемой ярости. Скулы на его лице резко выделились, а кадык нервно дёрнулся.

– Какую глупую шараду вы задумали разыграть, полковник? – прозвучало тихо, но так, что каждый услышал лёд в его голосе. – Я не покидал зала. С момента вашего ухода я был здесь и танцевал с дочерью. Спросите любого. Вы, должно быть, обознались. Коньяк, знаете ли, вещь коварная.

– Коньяк тут ни при чём! Мы и не притронулись ещё! До коньяка нам добраться не довелось! – взорвался вдруг старший Обухов, чьё обычно добродушное лицо воспылало обидой за сомнения в его трезвости. – Ошибки быть не может, Михаил Александрович! Мы видели вас ясно, как видим сейчас. И на вас было ваше пальто! Английское, драповое, с синими бархатными отворотами! Тот самый фасон, который вы нам в прошлый приезд показывали, хвастались, что из Лондона его выписали!

Эффект от этих слов был подобен взрыву. Гробовая тишина заполнилась шёпотами, возгласами и испуганными аханьями.

– С синими отворотами… – словно эхо, прошептала одна из дам.

Сдавленно вскрикнула София Заревич. Она вцепилась в руку стоящей рядом Быстровой.

– Тень отца, – громким, суеверным шёпотом возвестила она, а потом громче повторила: – Это же «нависающая тень отца»! Точно как покойная Аглая нагадала! Что же это выходит? Она всё вправду видела? Пророчество сбывается!

Слово «пророчество», брошенное в и без того наэлектризованную атмосферу, сработало как та самая искра, о которой думала Воронцова. Среди дам поднялась настоящая паника. Кто-то крестился, кто-то искал веер, чтобы отдышаться. Мадам Делакроа, побледнев, попыталась обнять Венеру, но та отшатнулась, глядя на отца огромными, полными слёз глазами. Казалось, ещё миг – и от испуга она разрыдается тут же, при всех. Или чего доброго лишится чувств.

– Тишина! – прогремел Голицын, перекрыв общий гам. Он стоял, выпрямившись во весь свой высокий рост. – Это розыгрыш какого-то негодяя! Подлая, глупая шутка! – грохотал он, сверкая глазами, будто выискивая виновного среди присутствующих. – Немедленно прекратите этот абсурд! Никаких пророчеств! Никаких призраков или теней! Слышите?!

Но страх, однажды выпущенный на волю, уже не слушался резких окриков. Люди обступили князя и Бражникова. Посыпались вопросы.

Варя действовала решительно. Пока все смотрели на старших дворян, она мягко, но настойчиво высвободилась из объятий Германа.

– Pardon, je… je crois que je suffoque[28], – прошептала она, поднося руку к виску с правдоподобной гримасой лёгкой дурноты.

– Вам нужна помощь? – Герман обеспокоенно потянулся к ней. – Принести воды?

– Нет-нет, ничего не требуется, – заверила Воронцова. – Я просто присяду у окна. Не ходите за мной. Лучше послушайте, о чём говорят наши господа.

Герман, всё ещё потрясённый рассказом отца, кивнул.

Не теряя ни секунды, Варя, прижимая руку к губам, будто силясь справиться с тошнотой, направилась не к креслам у окна, а прямиком к выходу.

– …Вовсе нет! – донеслись до неё слова Бражникова. – Мы все его видели! Князь был впереди,