Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

приобрёл устало-презрительное выражение. Именно эту реакцию и рассчитывала вызвать Варя. Не подозрение, а раздражение на непрактичность, ветреность и глупую боязнь показаться неидеальной.

– Варвара Николаевна, – произнесла она наконец, менторски чеканя слова. – Вы – воспитанница Смольного института. Вас должны отличать не только изящные манеры, но и здравый смысл. Вместо того чтобы терять голову из-за перчаток и блуждать по чужим пыльным подсобкам, вы должны были остаться с подругами. Или, что разумнее всего, обратиться ко мне. Ваша задача в такой момент – демонстрировать стойкость, воспитание и выдержку, а не добавлять к общему хаосу собственную суету. Вам надлежит немедленно привести себя в порядок, – отрезала Ирецкая. – Ступайте в комнату, умойтесь, причешитесь. Даю вам пять минут. А затем вы спуститесь в зал и будете вести себя так, как подобает смолянке. Без лишних движений и самовольных отлучек.

– Oui, madame, – Варя присела в реверансе, всем своим обликом выражая смиренную покорность. – Простите меня.

Не дожидаясь новой порции нравоучений, она поспешно прошмыгнула в комнату, чувствуя тяжёлый, неодобрительный взгляд. Дверь закрылась. Варя прислонилась к ней, наконец позволив себе выдохнуть. Сердце по-прежнему колотилось, как обезумевшее, но уже от облегчения.

Воронцова привела себя в надлежащий вид и возвратилась в бальный зал. Здесь всё ей теперь чудилось фальшивым. За пышным фасадом в пыли и бедности таились опасные секреты. А праздник словно пережил затмение и теперь лишь следовал регламенту, требовавшему пышного завершения, несмотря ни на что.

Марья Андреевна, стоявшая у двери, встретила Воронцову лёгким наклоном головы. Одобрительным, но без малейшей теплоты. Она просто давала понять, что внешность воспитанницы более не оскорбляет ничьих эстетических чувств.

– Благопристойно и умеренно, Варвара Николаевна, – едва слышно напомнила Ирецкая. – Теперь займите своё место среди подруг. И помните о сдержанности.

«Сдержанность». Это слово висело в комнате, как главная заповедь. Но эта сдержанность казалась такой же фальшивой, как и всё прочее. Молодёжь продолжала танцевать. Старшее поколение разбилось на небольшие, тесные группы, в которых разговоры теперь напоминали лишь вкрадчивые перешёптывания. Люди вежливо улыбались, но взгляды их невольно цеплялись за две фигуры – хозяев внезапно испорченного праздника.

Венера Михайловна по-прежнему стояла подле мадам Делакроа. Бедняжка словно захотела снова стать маленькой девочкой, которая ищет защиты у строгой гувернантки. Француженка, напротив, расцветала, смакуя роль единственной опоры именинницы в час семейного позора.

Сама же Венера напоминала прекрасную фарфоровую куклу без капли прежней жизни внутри. Её прелестная улыбка не достигала глаз. Княжна кивала в ответ на бесконечные тосты и поздравления, но, казалось, не слышала ни слова. Для Воронцовой оставалось загадкой, как ей удаётся держаться, не проронив ни слезинки. Стойкости Венеры в этот час можно было лишь позавидовать.

Князь Михаил Александрович казался её противоположностью. Он не стоял на месте. Голицын бродил по периметру зала тяжёлой поступью от одной группы гостей к другой. Его обычная важность испарилась, сменившись мрачным, даже злым выражением лица. Щёки князя были красны, жилы на висках надулись. Речь сделалась резкой. Всё его существо кричало об одном: пережитом унижении. Его дом, его авторитет, праздник его дочери – всё было публично опорочено дурацкой выходкой. И теперь Голицын изо всех сил старался натянуть на произошедшее ярлык «глупой шутки», «ребячества», лишь бы не допустить и мысли о чём-то более зловещем. Возможно, отчасти он винил во всём Бражникова и Обухова, потому что к ним даже не приближался.

Варя как бы случайно смешалась с гостями у буфетного стола, чтобы уловить обрывки фраз из их бесед:

– …да просто кто-то из молодых офицеров, должно быть, хватил лишнего…

– …ах, эта молодёжь, ей вечно надо эпатировать! Но князь-то, бедняга, вне себя…

– …говорили, Бражников аж побагровел! Ну, представьте, такая нелепость…

– …призрак, ха! Скорее уж слуги решили отыграться и барина в глупое положение поставить. Что за времена настали! Управы на эту челядь не отыщешь…

Общий вывод был ясен. Он успокаивал всех, кроме неё. «Дурацкая выходка». «Шутка». «Переборщил с шампанским». Никто не поверил в настоящую угрозу, а раз не поверили, значит, и искать никого не собирались. Князь даже лакеев не послал проверить дом, потому как утверждал, что его усадьба надёжнее любой крепости.

Тревога, вспыхнувшая было ярким пламенем, теперь тлела под слоем светского снисхождения и жалости к хозяину. Иллюзия безопасности была старательно восстановлена, а порядок – наведён.

Только Варвара Воронцова, чьё платье ещё хранило невидимые крупицы пыли из тайного коридора, а корсаж скрывал ключ и обрывок письма, знала, что эта иллюзия была самой опасной ловушкой из всех.

Герман Обухов заметил её возвращение почти мгновенно, едва она переступила порог зала. Он подождал немного, а потом покинул отца и полковника Бражникова, с которыми вёл беседу, и направился к ней. На его обычно равнодушно-надменном лице читалась смесь искренней тревоги и неутолённого любопытства.

– Варвара Николаевна, – произнёс он, слегка склоняясь в почтительном полупоклоне, но его глаза пристально изучали её, будто пытаясь найти следы пережитого потрясения. – Вас долго не было. Я беспокоился. Позволите мне пригласить вас на танец? Откроете мне тайну, что произошло.

Воронцова изобразила премилую светскую улыбку.

– Позже, Герман Борисович, – выдохнула она почти беззвучно, едва шевеля губами. Слова тонули в звуках музыки. – Сейчас Марья Андреевна не спускает с меня глаз. Вы же видите. Ещё один танец с вами, и она заподозрит не просто легкомыслие, а нечто вроде сговора. Кроме того, для институтки танцевать дважды подряд с одним кавалером попросту неприлично, а вы предлагаете мне уже третий танец. Пойдут слухи.

Она позволила себе мельком встретиться с его взглядом.

– Могу вас уверить, что никакие слухи не повлияют на мои честные намерения. – Герман мельком коснулся рукой области сердца. – Одно ваше слово, и я…

– Вы танцевали с Венерой Михайловной?

– Что, простите?

– С именинницей, – Варя взглянула на подругу. – Она столь печальна и всего этого не заслуживает.

– Разумеется, танцевал, – Герман нахмурился. – Но лишь приличий ради. У неё именины, я гость, а наши отцы дружны, и…

– Mon Dieu, – снова перебила его Воронцова и улыбнулась ласковее и теплее. – Вы меня неправильно поняли. Я вовсе не прошу вас оправдываться. Напротив, это даже замечательно.

– Вы боитесь навлечь гнев классной дамы? – Герман ещё больше помрачнел. – Или не желаете, чтобы нас с вами связывали некие слухи?

– Герман Борисович, ваша честь и порядочность – тот зыбкий мостик над бездной, который спасает меня раз за разом. И мне снова нужна ваша помощь.

– Любая, о которой попросите. Я с радостью исполню каждый ваш каприз, – он позволил себе лёгкую, сдержанную улыбку.

– Сделайте мне одолжение, – продолжила она так же тихо. – Пригласите на этот танец Эмилию Карловну.