Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

– Вы не должны были сюда приходить, – произнёс он с той мертвенной монотонностью, что лишала слова всякого оттенка просьбы или предупреждения.

– Не должна? – её голос сорвался на полтона выше, пробивая ледяную корку. Она сделала несколько быстрых шагов вперёд, в зелёный круг света. – А вы должны? Шпионить за мной? Идти по пятам? Врываться в чужие комнаты и обыгрывать меня в моём же расследовании? В деле, которое стоит целой стране очень дорого? Которое уже стоило человеку жизни!

– Это не игра, Варвара Николаевна! – Яков нахмурился. В его ответе прозвучало раздражение, и он резко шагнул навстречу, сокращая расстояние. – Вы что, не понимаете?

– О, понимаю я всё прекрасно! – парировала она, тоже делая шаг, так что между ними оставались считаные сантиметры. Она чувствовала исходящее от него напряжение и пышущий жар, но всё равно дерзко вскинула голову, принимая любой вызов. – Вы выполняете поручение своего нового благодетеля, Эскиса. Не дать мне найти правду, потому что она может кого-то там скомпрометировать. Возможно, даже его самого. Вы… вы украли… нет, вы не просто украли! Вы меня только что предали!

Он стиснул зубы. Под гладкой кожей щёк заиграли желваки, когда он напряг челюсть. В его потемневших глазах вспыхнуло нечто дикое, но он сдержал это, подавив в себе.

Его молчание стало вдруг для Вари совершенно невыносимым. Оно казалось сознательной жертвой на алтаре, которую она не понимала. Лучше бы он спорил, кричал и доказывал свою правоту, но не глядел на неё так убийственно и безмолвно.

– Я думала, между нами есть что-то настоящее, – вырвалось у неё, и в этих словах, помимо ярости, зазвучала обжигающая, ничем не прикрытая боль. – Зачем вы пришли сюда один? Что нашли в этом проклятом сейфе такого, что не желаете мне показывать? Хотя бы просто скажите, что в нём было.

Яков досадливо поморщился, силясь скрыть собственное отчаяние.

– Вы совершенно несносны, а ваша наивная попытка выслужиться перед сильными мира сего – глупа и нелепа, – сквозь зубы процедил он.

От его слов губы у Воронцовой задрожали.

И тогда обида перехлестнула через край. Движимая чистой, ослепляющей обидой, она замахнулась, чтобы ударить его по лицу, выбить из него это оскорбительное, непроницаемое спокойствие.

Он поймал её запястье в воздухе за миг до удара.

Его хватка оказалась такой крепкой и жёсткой, что Варя непроизвольно разжала кулак.

Ключ выпал. Яков подхватил его на лету свободной рукой с той же ловкостью и сунул в карман так быстро, что Воронцова не успела удивиться. Предмет словно просто исчез.

Яков не оттолкнул её руку, но удержал. Его пальцы впились в кожу через тонкую ткань перчатки, и в этом внезапном, болезненном контакте нашла отражение вся их история: сопротивление, конфликт и странная невозможность окончательно отпустить друг друга. Бессилие преодолеть притяжение или же, напротив, отринуть условности.

Они оба застыли. Она не пыталась вырваться, но он не ослаблял хватку. И в этот миг их взгляды сцепились по-настоящему, без помех.

Воронцова ожидала увидеть в его глазах злость за все её дерзкие, самовольные вмешательства, но прочла лишь боль. Глубокую, немую боль, которая оставалась для неё загадкой. И она, к своему собственному ужасу, почувствовала, как что-то острое и живое сжимается у неё внутри, под самым сердцем.

Разумеется, это было несообразно. Он негодяй. Лгун. Мошенник. Аферист. Манипулятор.

Почему же от его взгляда у неё перехватывает дыхание? Почему вместо объяснимого стремления испепелить этого невыносимого человека она вдруг совершенно растерялась?

В напряжённую тишину ворвался отчётливый звук шагов и приглушённый разговор – двое слуг, судя по всему, тащили что-то тяжёлое по коридору. Шаги приближались к двери, меж створками которой они только теперь заметили крошечный зазор. Варя слишком спешила, чтобы закрыть её как следует. Один случайный взгляд – и свет в комнате заметят, обнаружат погром и их самих.

Яков мгновенно встрепенулся. Его взгляд метнулся к двери, затем к Варе. Он не отпустил её запястье, лишь сильнее потянул Воронцову за собой, вглубь комнаты, в тень за высоким резным шкафом, чтобы спрятать её от взгляда на случай, если в спальню князя пожалуют. Скрыть беспорядок было невозможно. Да и их найдут без труда, однако Яков решил не рисковать сверх меры и выиграть каплю времени.

Они прижались к стене. Он встал спиной к комнате, заслоняя Варю своим телом. Она почувствовала его дыхание у самого виска, жар его руки, сжимающей её запястье.

Шаги замерли прямо за дверью, послышался ворчливый голос:

– Туда, Анфиса велела, в буфетную.

– Осторожнее, не переколоти. Нам за эти бокалы вовек тогда не расплатиться.

Затем шаги стали удаляться.

Варя и Яков простояли так ещё несколько секунд в неестественной близости, пока звуки совсем не затихли.

Опасность миновала, но прежнее напряжение вернулось с утроенной силой.

Яков медленно, будто нехотя, разжал пальцы и отступил на шаг.

Запястье у Вари горело.

Взгляд скользнул по её лицу, и его глаза в полумраке показались Воронцовой совсем чёрными.

– Вы всегда видите только то, что хотите видеть, – чуть хрипло произнёс он наконец. – Самую простую разгадку. Измену. Подлость. Предательство. Людям вашего круга подобное привычнее.

Эти слова ударили крепче любого оскорбления, лишив остатков гнева. Голос Вари, когда она заговорила, был не её собственным – срывающимся, тонким, полным горькой обиды.

– А что ещё мне видеть, Яшенька? – в смятении прошептала она. – Ты здесь. Сейф открыт. Ты от меня пытаешься что-то скрыть. Что прикажешь мне думать? Что же такого в этой записной книжке у князя, Господи помилуй? – Но Яков упрямо молчал, и она, нервно облизнув губы, выпалила: – Знаешь, как говорят? В своих трудах и страдании прилично человеку иметь терпение, к людским же винам и погрешностям – великодушие[31]. Но как же мне проявить великодушие, когда ты от меня совсем отвернулся? Когда что-то скрываешь и обманываешь?

Последнее слово повисло в воздухе, полное детской, почти молящей надежды на то, что он сдастся, передумает и откроется ей. Что его приход в комнату князя обернётся на пользу им обоим.

Но Яков упрямо хранил молчание. Он открыл рот, но только устало вздохнул. Затем покачал головой, будто сам с собой договориться не смог.

Его пальцы, грубые и тёплые, вновь коснулись её руки и, слегка задержавшись на её коже, провели едва уловимым движением от косточки к мягкому внутреннему сгибу на запястье, туда, где оканчивалась кружевная оборка перчатки. Будто он не в силах был разом разорвать последний, призрачный контакт.

Это вовсе не было лаской. Так прощаются с