Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

чтобы немного отдохнуть от суеты праздника. Ирецкая только дёрнула бровью, но подходить с расспросами не стала. Её более занимала беседа с доктором и необходимость сопровождать воспитанниц к застолью.

Ужин, несмотря на обилие серебра, хрусталя и огней гигантской люстры, протекал в неуютной, напряжённой атмосфере. Гости резали сочную дичь и отвечали на вопросы соседей, но их беседы не несли в себе ничего, кроме вежливости. Разговоры о погоде, политике в столице и новых театральных постановках повисали в воздухе, натыкаясь на незримую стену общей скованности.

Варя механически подносила ко рту вилку, но её истинное внимание было приковано не к угощениям. Глазами она как бы между делом искала хозяина французской пуговицы.

Мадам Делакроа сидела по правую руку от князя. Её чёрное бархатное платье, строгое и безупречное, казалось, впитало в себя весь свет люстр, чтобы выгодно оттенить белизну её кожи и холодный блеск бриллиантов в ушах. Она говорила с кем-то по-французски, и её речь лилась журчащим ручейком. Манеры – верх совершенства. Но на ней, разумеется, было платье, а не мундир с пуговицами. Однако Варю не покидали сомнения на её счёт. Мадам Делакроа явно прибрала к рукам львиную долю влияния в доме. Слуги подходили к ней с вопросом едва ли не чаще, чем к экономке Анфисе. Могла ли она привезти с собой кого-то из Парижа? Человека во французской ливрее, с тёмным прошлым и собственными целями, которые наверняка перекликались с её планами? Аглая могла узнать об этих планах, поэтому её убили.

Князь Дашков. Вредный дядюшка Венеры восседал рядом с полковником Бражниковым. Его замечания о «легкомыслии молодёжи» и «тлетворном духе Запада» уже никого не удивляли и не трогали. Для такого отъявленного славянофила и консерватора французская республиканская символика должна быть ненавистнее чумы. Но что, если это лишь циничная маскировка? Слишком ли Дашков заметен и откровенен в своём ворчании, чтобы быть настоящим коварным убийцей? Или, напротив, в этой откровенности и заключался его гениальный расчёт?

Варя поймала взгляд Германа. Он сидел через стол. В его преданности Воронцова не сомневалась. Её беспокоило другое: Обухов, как человек чести и высоких моральных устоев, мог попросту не заметить лжи настоящего преступника.

Эскис расположился чуть дальше рядом с Гаркевичем. Он был спокоен и лишь изредка вставлял в беседу лаконичные замечания. Его связи с Европой, медицинскими кругами Берлина и Вены, могли быть любыми. Он – наниматель и благодетель Якова. Но каковы его истинные мотивы присутствовать здесь и требовать от Яши, чтобы тот украл у Голицына некую компрометирующую записную книжку?

Полковник Бражников исподволь слушал Дашкова, но на лице его не было ничего, кроме усталости от ворчливых речей старика. Военный. Возможно, участник русско-японской войны. У таких людей в сундуках могли храниться самые неожиданные трофеи или дипломатические подарки. Но зачем ему, карьерному офицеру, затевать мистификацию с гаданием и убийством горничной? Он мстил за что-то своему другу Голицыну? Или пытался раздобыть записную книжку, в которой могла фигурировать его собственная фамилия? Мотив не сходился.

И наконец слуги. Они двигались бесшумными тенями вдоль стола, меняя блюда, подливая вино. Варин взгляд цеплялся за их форменные сюртуки. Простая ткань. Стандартные пуговицы. Ничего золотого, никаких скрещенных пушек. Ничего, что могло бы связать с найденной в кабинете уликой. Всеми лакеями и горничными дирижировала Анфиса. Что, если и у неё была причина насолить князю? Скажем, нечто личное. Или же всё дело в её противостоянии с мадам Делакроа за власть в доме? Но за что же тогда было убирать из уравнения Аглаю, которая наверняка от Анфисы видела больше добра, чем от француженки, которая всячески подчёркивала её положение и даже играть с господскими наследниками в детстве не позволяла?

Варя могла придумать мотив для каждого и в каждом усомнилась.

Наконец тягостный ужин завершился.

Гости с шумом отодвинули стулья, и атмосфера в столовой хоть и не стала легче, но сменила свою природу. Тяжёлая торжественность уступила место сдержанному гулу. Мужчины потянулись к курительной комнате, а дамы, томно взмахивая веерами, стали медленно перетекать в гостиную, где слуги уже накрыли столы для карт и разносили кофе с коньяком.

Этот короткий хаос стал тем самым спасительным окном, которого ждала Варя. Она заметила, как Герман, чуть задержавшись, о чём-то говорит с отцом, а затем, с вежливым поклоном, отделяется от общего потока и делает вид, что направляется к приоткрытому окну проветриться. Его маршрут пролегал мимо высокой пальмы в кадке, стоявшей между двумя колоннами – место достаточно уединённое, чтобы не привлекать внимания, но и не настолько, чтобы вызвать подозрения.

Варя сделала несколько неспешных шагов в том же направлении.

– Вечер определённо получился насыщенным, – тихо произнёс Герман, оказавшись рядом.

Он не смотрел на неё. Обухов наблюдал за тем, как князь Голицын что-то в очередной раз живо объяснял полковнику Бражникову.

– Пожалуй, слишком. – Варя скользнула двумя пальцами правой руки под перчатку левой, и через мгновение в её ладони уже лежала пуговица, которую она показала Герману. – Вы не видели подобных застёжек у кого-нибудь из гостей или слуг?

Герман слегка наклонился, изучая находку.

– Где вы это взяли, позвольте спросить? – Он нахмурился в напряжённом усилии вспомнить.

– Неважно. – Варя встретила его осуждающий взгляд и на пару мгновений замялась, а потом всё же произнесла: – В комнате князя. Пожалуйста, ни о чём не спрашивайте пока. Я всё вам расскажу после. Как по-вашему, эта пуговица с какого-то военного мундира, верно я понимаю?

– Я видел нечто подобное, – наконец задумчиво произнёс он. – Во время учёбы в университете. К нам приезжали по обмену молодые люди из Франции. Только они были не военными, а такими же студентами, как и мы. Активные, весёлые. Простите, я не помню названия конкретного университета, их было несколько. – На его лбу появились сердитые морщины. – Но, Варвара Николаевна, это мог быть просто мундир, надетый ради одного лишь маскарада. Или сувенир. Или чья-то очередная нелепая шутка. Такая же, как история с призраком в пальто князя.

Он умолк, но Варя услышала в этой паузе очевидное продолжение: «Или, если это не шутка, то всё куда серьёзнее, чем убийство горничной. Дело грозит международным скандалом или дипломатическим инцидентом, о котором ни вам, ни мне не стоит даже думать».

Его беспокойство показалось ей совершенно искренним. Оно приятно тронуло её где-то глубоко внутри. Там, где поселилась усталость от постоянной настороженности. Но следующая его фраза неумолимо уничтожила всю нежность момента.

– Вам следует передать эту находку полиции, – с непререкаемой убеждённостью заявил Герман. – Пусть они разбираются. Это дело не для…

Он запнулся, не решаясь