Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

В этот момент дверь приоткрылась, и на пороге появилась Венера в длинной ночной рубашке из тончайшего батиста с накинутой на плечи шалью. Без корсета и пышных юбок она казалась хрупкой и тоненькой. Её лицо выглядело бледным и опустошённым. Красные от слёз глаза смотрели на подруг с немой мольбой.

– Девочки, – её голос сорвался на шёпот. – Я не могу… одна. В той комнате… И эти скрипы. Вы слышали? Всю ночь вчера скрипело. – Она обвила себя руками. – Не оставляйте меня одну, умоляю.

От звука её голоса тягостная тишина в комнате лопнула, словно мыльный пузырь. Все мгновенно забыли о ссорах, насмешках и собственном утомлении. Перед ними стояла не капризная княжна, а напуганная, одинокая девочка, потерявшая в один день и подругу-горничную, и веру в собственный дом.

Первой с места сорвалась София. Она бросила на кровать щётку для волос и, быстро подойдя к Венере, обняла её за плечи.

– Голубушка, душа моя, да что ты! – её голос, ещё пару мгновений назад насмешливый, зазвучал теперь тепло и участливо. – Конечно, не оставим. Как можно подумать такое?

– Мы же все здесь, – тут же подхватила Эмилия с искренним состраданием. Она подошла с другой стороны, и её ладонь легла на холодную руку Венеры. – Ты не одна. Никогда не одна.

Даже Марина Быстрова встала с кушетки, отбросив раздражение. Она подошла, не глядя на Варю или Эмилию, и тоже обняла Венеру.

– Полно, mon ange. Скрипы – это дом старый. У нас в имении так каждую ночь гудит печная заслонка, будто леший в трубе воет. Привыкнешь. А если нет – мы по очереди с тобой ночевать будем. Сначала я. Только, чур, можно я твою губную помаду попробую, пока наша maman не видит?

Венера, оглушённая этой лавиной заботы, только молча кивала. Горькие слёзы, которые она сдерживала весь вечер, наконец потекли по щекам, но уже не от страха, а от облегчения. Она обняла Софию, прижалась лбом к плечу Эмилии, и её тонкие плечики затряслись от беззвучных рыданий.

– Ну вот, наплакалась, и хорошо. Попей лучше. – Варя подала подруге стакан воды и погладила её по волосам. – Вся скверность вышла, все переживания. А мы все тобой гордимся, знаешь? Весь этот кошмарный день ты держалась как настоящая хозяйка. Как княжна Голицына. Никто иной бы не выдержал. А ты смогла.

– Правда? – всхлипнула Венера, поднимая заплаканное личико.

Она возвратила Варе опустевший стакан.

– Честное благородное, – твёрдо подтвердила хмурая Додо со своего кресла. – Я бы на твоём месте с самого утра в обморок падала при каждом взгляде. А ты улыбалась и гостям ручку подавала. Героиня. Гусар наш, Венера Михайловна. Как есть настоящая кавалерия!

Евдокия Малавина поднялась с кресла, горделиво приосанившись, зажала под мышкой подушку и с выражением продекламировала хрипловатым, нарочито грубоватым голосом:

Я люблю кровавый бой! Я рождён для службы царской! Сабля, водка, конь гусарской, С вами век мне золотой![32]

Это неожиданное сравнение, прозвучавшее из уст самой непоэтичной из них, заставило озадаченных девушек переглянуться. Их лица медленно вытянулись, а губы – поджались в тщетной попытке сдержаться. Так всегда бывает в особо торжественных или печальных случаях, когда надлежит сохранять серьёзность, но это становится решительно невозможным из-за одной крошечной детали. Первой сдалась княжна. Венера слабо улыбнулась сквозь слёзы, а остальные – рассмеялись. Напряжение окончательно растаяло.

– Так вот, – деловито сказала Додо. Она подошла к Венере и без лишних слов взяла её за руку. – Героиням после подвигов полагается отдых в надёжной компании. Я с тобой. И помада твоя мне не нужна. – Она сердито глянула на улыбающуюся Быстрову. – Но предупреждаю: никаких сантиментов и рассказов про гадания, а то я заснуть не смогу, а завтра всё же утренняя служба в церкви. Лучше почитаю тебе вслух что-нибудь увлекательное. Про строение паровой машины, например. Так скорее уснёшь.

Её ворчливая, лишённая всякой нежности доброта была настолько искренней, что Венера рассмеялась уже по-настоящему, звонко и счастливо, вытирая слёзы рукавом ночной рубашки.

– Спасибо, Додо, – прошептала она.

– Да не за что, – отмахнулась та, поудобнее перехватывая свою подушку. – Только, чур, никаких новых слёз. Иначе я уйду и оставлю тебя наедине с призраками.

Она увела за собой Венеру, которая уже в дверях спохватилась и спросила:

– А где же Шагаровы?

– Наденька перепутала шампанское с лимонадом. Четыре раза подряд, – равнодушно ответила Малавина. – И теперь позорится перед Марьей Андреевной. И сестру позорит.

Дверь за ними закрылась. Ссора оказалась забыта, а общее горе внезапно сплотило девушек сильнее, чем любая институтская дружба.

Спустя четверть часа смолянки разошлись по комнатам. Разбредались по своим покоям и прочие гости. Дом постепенно погружался в сон, и только редкие, приглушённые шаги где-то в глубине коридора нарушали эту зыбкую тишину.

Варя переоделась в ночную сорочку и легла. На соседней кровати Эмилия заснула почти мгновенно, утомлённая впечатлениями. Её ровное, безмятежное дыхание казалось дразнящим контрастом с той бурей, что бушевала в душе Воронцовой.

Время шло. Часы тикали. Уж стихли последние шаги и голоса в коридоре. А Варя всё не могла уснуть.

Устав ворочаться, она встала, накинула на плечи шаль и подошла к высокому окну. За стёклами лежал сад. Смутно угадывались очертания голых деревьев, с которых сполз весь выпавший снег. Где-то там, за этой тьмой, был пруд, возле которого нашли Аглаю.

Варя покатала в пальцах найденную пуговицу и позволила мыслям выстроиться в чёткий, безжалостный список. Кто мог иметь подобную фурнитуру на своей одежде?

«Лакей» из подсобной кухни? Что за бумаги он сжигал, помимо письма из юридической конторы? Варя снова отметила про себя подозрительно грамотную речь для слуги. Он явно что-то скрывал. Это мог быть человек мадам Делакроа или же кого угодно из гостей.

Сама мадам Делакроа. Француженка. Её влияние в доме росло с каждым днём. Мотив: финансовые интересы? Возможно, она в сговоре с кем-то ещё. Но зачем убивать горничную? Чтобы устранить свидетельницу её тайных встреч или планов?

Эскис. Врач с европейскими связями, спаситель и наниматель Якова. Его мотив был самым туманным. Деньги обманутых вкладчиков? Он был слишком умён, чтобы оставлять такие улики. Но именно его поручение завело Якова в кабинет и спальню князя.

Князь Дашков. Маловероятный владелец республиканской пуговицы. Но старые обиды – мощный мотив. Он мог желать насолить Голицыну, опозорить его, сорвать праздник. Но дойти до убийства? И до связи с Францией? Слишком надуманно.

Был ещё один человек, чья фигура не давала Воронцовой покоя. Жорж. Георгий Михайлович Голицын. Он учится именно во Франции. И