Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

в комнату мимо Венеры, потому что её внимание привлёк блеск на подоконнике. Она приподняла шторку и обнаружила нечто особенное, что поразило её куда больше, чем травы и деревенские припарки.

Целая коллекция флаконов. Изящные, с тонким горлышком, с рельефными буквами на этикетках. Французские духи. Даже пустые, они были вымыты и расставлены с трогательной, почти религиозной бережностью, как драгоценные безделушки. В нескольких парфюм ещё сохранился у донышка, а один даже оказался почти полным.

Венера, утихомирив Марусю, подошла и тоже посмотрела на флаконы. Грусть в её глазах сменилась горькой нежностью.

– Книжки и духи ей Жорж дарил, – печально произнесла княжна. – Присылал из Парижа. Он, кстати, учится в той же Политехнической школе, где когда-то дядюшка Сергей Владимирович получал образование. Веришь, что наш премилый дядя несколько лет провёл во Франции? По нему ведь и не скажешь.

– Соглашусь, пожалуй. – Варя слегка нахмурилась, разглядывая коллекцию на подоконнике.

– Жорж много Аглае писал, когда время было. – Венера вздохнула. – Мне кажется, даже поболее, чем мне.

Сердце Вари заколотилось в порыве отчаянной надежды.

– А письма? – спросила она, оживившись. – Где она их хранила?

Вопрос заставил вздрогнуть и Венеру, и Марусю. Заспанная горничная, всё ещё сидя на кровати, испуганно показала на тумбочку:

– Там, барышня. В верхнем ящике. Под платочками. Она их там держала. Святое место у неё было прям-таки.

Венера, движимая внезапным порывом – то ли памяти, то ли желания прикоснуться к последнему, что связывало её с подругой, – опустилась на колени и потянула ящик.

Он открылся легко. Внутри лежали аккуратно сложенные, но явно старенькие носовые платки и несколько свёрнутых лент, но больше ничего. Ни конвертов, ни пожелтевших листков.

Маруся, побледнев, перекрестилась.

– Она же всегда тут их держала, – растерянно забормотала она. – Я не брала, Христом Богом клянусь, руки бы не подняла. Никогда её вещей не касалась, барышни. Даже когда не стало её. Сами видите. Тут всё, как при ней. Пока Анфиса Митриевна не приказала бы, я бы ничего не тронула.

Варя не слушала её. Она смотрела на пустой ящик, и все обрывки мыслей, догадок и улик вдруг сложились в один простой вывод. Кто-то уже побывал здесь. Кто-то, кому было жизненно важно уничтожить самую явную, самую опасную связь между Георгием Голицыным и убитой горничной. Тот, кто забрал блокнот из сейфа, позаботился и о письмах. Работа была проведена на совесть. Остались лишь безмолвные свидетели: книги, флаконы и пучки сушёных трав, которые, вероятно, ничего не значили.

– Пойдём, – твёрдо сказала Варя, беря Венеру за руку. – Мы только зря Марусю переполошили. Глядишь, обморок с ней сделается. – Она улыбнулась напуганной горничной: – Маруся, милая, ты нас прости. Мы уже уходим. А ты спи дальше. И никому не говори, что мы заходили. Даже Анфисе, хорошо?

Девушка отрывисто кивнула.

Венера позволила поднять себя с колен. Её лицо было пепельно-бледным, словно у неё отняли ещё нечто очень важное.

Они молча вышли, оставив Марусю сидеть на кровати и шептать молитвы, глядя на иконы.

В коридоре, в кольце дрожащего света лампы, Венера вдруг схватила Варину руку с такой силой, что та вздрогнула.

– Их украли, да? – прошептала она, и её голос сорвался. – Письма. Значит… значит, она не просто так погибла. И Жорж… Господи, помилуй. Варя, что, если это всё из-за него? Что, если он что-то натворил? Или их любовь кому-то поперёк горла встала?

Варя не собиралась обманывать её пустыми утешениями. Она лишь крепче сжала холодные пальцы княжны.

– Завтра, – упрямо пообещала Воронцова, глядя прямо в её полные слёз глаза. – Завтра мы всё узнаем. А сейчас надо спать. Ты не одна, помнишь? Додо с тобой, а мы с Эмилией за стенкой. Если нужно, стукни, и я прибегу.

Они поднялись по тёмной лестнице. В свете от лампы это далось им легко и без приключений. Варя проводила Венеру до её комнаты, где сладко похрапывала Додо, обняв потрёпанный учебник по механике. Обменявшись последними безмолвными взглядами, они расстались.

Глава 17

Серое утро прокралось в комнату без спроса, заменив собой бархатную тьму ночи. Оно не пришло с рассветом. Рассвета, видимо, не случилось вовсе. Просто чёрный потолок постепенно стал пепельным, а затем слился с грязно-кремовыми обоями в одно сплошное унылое пятно. Варя лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к новым звукам: не к скрипам и шорохам, а к мерному тиканью ходиков и монотонной капели за окном.

Оттепель. Слово, ещё вчера сулившее облегчение от внезапно ударившего мороза, сегодня прозвучало как приговор.

Воронцова поднялась и подошла к окну. За стёклами открывался жалкий вид. Величественный парк Озёрок производил удручающее впечатление. Снег, ещё недавно лежавший пушистым, искристым ковром, осел, потемнел, стал зернистым и грязным, как крупная соль, смешанная с пеплом. Все дорожки расчистились от белизны, обратившись в месиво. С крыш капало. Веяло промозглой сыростью, ещё более неуютной, чем снег с дождём в пятницу вечером, когда девушки только ехали сюда.

Вся благородная, подёрнутая инеем красота усадьбы таяла на глазах, обнажая унылую осеннюю сущность этих мест. И над всем нависал низкий свинцовый потолок облаков, не обещавший ни солнца, ни снега – лишь бесконечную тоскливую сырость с лёгкой моросью, будто просеянной сквозь сито.

Варя отвернулась от окна. Ночью она так и не смогла нормально уснуть и теперь чувствовала себя совершенно разбитой. Веки налились тяжестью, в висках стучала тупая боль. Нестерпимо сильно захотелось выйти на воздух и подышать, пусть погода и не располагала к прогулкам вовсе, а час был неприлично ранним для променада, тем более в одиночку.

Воронцова решила, что выйдет лишь ненадолго: немного освежит голову, прояснит мысли и возвратится в дом ещё до завтрака.

Она отошла от постели, на которой безмятежно посапывала Эмилия, и начала одеваться. Варя выбрала простое, не стесняющее движений шерстяное платье тёмно-зелёного цвета, лишённое оборок и кружева; плотные чулки и удобные ботинки на низком устойчивом каблуке, в которых можно было пройти по грязи и не упасть. Сверху Воронцова натянула своё невзрачное институтское пальто, жёсткое, но тёплое, а голову покрыла шерстяным платком.

Все – и гости, и хозяева, и часть прислуги – ещё спали, сражённые усталостью, напитками и тяжёлыми мыслями. Воронцова без труда выскользнула в коридор и спустилась на первый этаж. Там она встретила единственную горничную, которой вскользь объяснила, что собирается немного прогуляться, если вдруг её хватятся. Та лишь присела в почтительном реверансе вместо ответа и отперла ей парадную дверь. Так Варя без затруднений вышла на улицу.

На крыльце она втянула носом воздух. Он был сырым, холодным и