Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

пальто, слишком взрослом и строгом для её лет. Лицо под антрацитовым крепом шляпки было прозрачно-бледным, как воск, глаза опущены. В этом наряде утончённая яркая княжна напоминала лишь тень прежней себя.

Марья Андреевна Ирецкая собирала вокруг себя остальных смолянок. Додо ворчала на неудобные галоши. Быстрова прятала зевки за ладонью в перчатке. Анна Шагарова что-то сердито нашёптывала сестре Наде, вид у которой был весьма болезненный и прямо-таки жёлтый. София беспрестанно бросала на доктора томные взгляды, но тот и головы не поворачивал в их сторону. Эмилия была занята тем, что присела на табурет, чтобы крепче зашнуровать ботинки.

Граф Обухов-старший вполголоса говорил лакею про сани, на которых возвращаться по грязи будет крайне несподручно. Казалось, он вовсе не замечает отсутствия сына в прихожей.

Германа Борисовича можно было заметить снаружи. Молодой Обухов мерил двор шагами, будто пребывая в собственном нетерпеливом ожидании.

Эскис стоял чуть в стороне возле Гаркевича. Пока лакеи собирали пожилого господина в дорогу, Алексей Константинович задумчиво разглядывал узорчатую плитку пола при входе. Его медицинский саквояж был уже при нём.

Князь Дашков, завернувшись в старомодную цигейковую шубу, бурчал на погоду, а полковник Бражников молча переобувался. Весь его багаж был при нём, что говорило о том, что сразу после богослужения полковник уедет. Похоже, с князем они так и не помирились после истории с «тенью» в английском пальто. Каждый из них считал, что разыграли именно его, и упрямо ждал извинений.

Всей кутерьмой дирижировала Анфиса. Она указывала лакеям, куда ставить вещи, в какой экипаж загружать чемоданы в первую очередь, чья верхняя одежда требует особого внимания и тому подобное.

Казалось, ещё секунда – и князь махнёт рукой и вся процессия хлынет на промозглый воздух, унося с собой неразрешённые тайны. Голицын дождался, когда все соберутся. Он уже открыл рот, чтобы дать сигнал к выходу.

И в этот миг на пороге парадных дверей возник Герман Обухов. За его спиной маячил слуга. Молодой парнишка только что въехал во двор на лошади, которую гнал нещадно, несмотря на дурную дорогу. Едва он спешился и сказал что-то Герману Борисовичу, как тот устремился обратно в дом. Словно ожидал некоего знака и наконец получил его.

– Михаил Александрович, – его громкий голос перекрыл общий гул. – Тысячу извинений за несвоевременность. Однако возникло особо деликатное дело, не терпящее отлагательств. Вопрос чести и справедливости. И он, к несчастью, касается непосредственно вашего дома.

Ответом стала та особая, напряжённая тишина, которую принято величать гробовой. Все замерли. Князь Голицын медленно повернулся к нему, его лицо вытянулось в изумлении.

– Сударь? – выдохнул он. – Сейчас? Перед самой службой? Что за нелепая блажь, простите за прямоту?

– Не блажь вовсе, – твёрдо парировал Герман. – Я прошу вас, как хозяина, уделить нам полчаса в гостиной. Речь идёт не о пустяках. Я ручаюсь своей честью.

– После службы! – вспыхнул князь, махнув рукой так, будто эта назойливость младшего Обухова его крайне оскорбила. – В Божий день не время для мирских разборок! Борис Иванович, уймите сына!

– Именно-именно! – тут же подхватил князь Дашков, сверкнув глазами из-под мохнатых бровей. – Не дело, молодой человек! Сначала душа, потом – всё прочее! А то нынче молодёжь ни Бога, ни чёрта ни в грош не ставит!

Возмущённый ропот пополз по толпе. Казалось, чаша весов качнулась в неправильном направлении.

И тогда вперёд бесшумной уверенной поступью вышел Алексей Эскис. Он не повысил голоса, но в его спокойных интонациях прозвучала такая непререкаемая власть, что все сразу умолкли.

– Михаил Александрович, – начал врач. – Как человек, имевший несчастье осматривать тело покойной Аглаи, я вынужден поддержать графа Обухова. Существуют медицинские несоответствия, которые нельзя оставлять без внимания. Они… – он сделал едва заметную, но многозначительную паузу, – могут касаться безопасности всех обитателей этого дома. Пренебречь ими было бы безответственно.

Слова о «безопасности всех обитателей» прозвучали как удар грома. В глазах женщин мелькнул испуг. Полковник Бражников помрачнел ещё более, и следа от его прежнего развесёлого добродушия не осталось. Князь заколебался, его взгляд метнулся от Эскиса к Герману.

Варвара Воронцова, стоявшая всё это время где-то за спинами своих подруг, протиснулась сквозь их небольшую серо-зелёную толпу и обогнула классную даму.

– Князь, речь идёт о вашем сыне. О Георгии Михайловиче. – Варя смотрела прямо на Голицына. – И о том, что случилось с Аглаей на самом деле.

Князь Голицын отшатнулся, будто от удара. Вся кровь отхлынула от его лица, сделав его землисто-серым.

– Прошу вас, – твёрдо продолжала Воронцова. – Для беседы нам вовсе не обязательно беспокоить всех гостей. Достаточно лишь лиц, которые, полагаю, имеют наибольшую причастность к ситуации. – Она обвела взглядом людей, перечисляя имена и фамилии: – Вы, Михаил Александрович, Сергей Владимирович, полковник, доктор Эскис, Борис Иванович, Герман Борисович, мадам Делакроа, Анфиса и, думаю, Венера Михайловна захочет присутствовать. Марья Андреевна, будьте любезны, пройдите с нами, и Эмилия Карловна тоже. Ваша поддержка не будет лишней.

Голицын молчал несколько секунд, словно борясь с удушьем. Потом, не глядя ни на кого, коротко, резко кивнул.

– В гостиную, – хрипло выдохнул он. – Все, кого назвали. Остальные могут прогуляться или подождать в столовой.

И, развернувшись, тяжёлой неверной походкой первым пошёл обратно в глубину дома, на ходу расстёгивая шубу. За ним потянулись остальные – в замешательстве, страхе, жгучем любопытстве.

Гостиная предстала перед ними несколько удручающим зрелищем. Дневной свет, лившийся из высоких окон, выхватывал пылинки в воздухе, тусклый блеск хрустальных бокалов в серванте, пятна на ковре, которые слуги не успели затереть, расставленные для большого количества людей кресла и диваны – неприбранные следы минувшего праздника. Камин был потушен и холоден. Из его трубы веяло не уютом, а запахом сырого пепла.

Люди входили молча, рассеиваясь по комнате, будто подчиняясь негласному ритуалу. Князь Голицын, сбросив шубу на руки лакея, занял позицию у камина спиной к нему. Венера, поддерживаемая мадам Делакроа и Эмилией, опустилась на краешек дивана. Герман с отцом сели на софу у входа, Обухов-старший – с мрачным любопытством, младший – с напряжённой готовностью ринуться на защиту своей неугомонной подруги, если понадобится.

Ирецкая уселась на стул напротив Венеры Михайловны. Воронцовой она послала такой красноречивый взгляд, что та без слов поняла: разговор их ожидает непростой. Возможно, даже с участием её почтенных родителей. Но отступать было нельзя, какой бы ни оказалась её собственная участь.

Эскис разместился в кресле у окна. Саквояж он поставил на ковёр у своих ног.

Дашков, не снимая шубы, устроился в другом кресле с видом зрителя, ждущего скандального спектакля. Полковник Бражников занял место на диване подле него.

Анфиса предпочла остаться возле двери.

В центре