Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

Жорж попытался что-то сказать, выпрямиться, но князь одним взглядом пригвоздил его к месту.

– Ты… – Голос старшего Голицына дрогнул впервые, но вовсе не от слёз, а от невыразимого отвращения. – Ты ещё смеешь оскорблять девушку, которая помешала твоему абсурдному плану?

– Я по чести… – Жорж безуспешно дёрнулся в руках бдительных конюхов.

– Чести?! – взревел Голицын, багровея. Белки его глаз налились кровью. – У тебя её не осталось!

Князь умолк. Казалось, этот финальный всплеск забрал его последние силы. Когда же он заговорил снова, в его тоне не было даже презрения.

– Ты мне больше не сын. Не по завещанию или прихоти. Любую бумажку можно переписать. Но этих слов я назад не возьму: с сегодняшнего дня у меня один ребёнок. А ты… ты просто пятно. Чёрное, жирное пятно на памяти о твоей матери. И слава богу, – его голос сорвался на хрип, – слава богу, она не дожила до этого дня. Её бы это убило.

Он отвернулся.

Жорж Голицын остался в абсолютной изоляции прозвучавшего приговора. Его маска высокомерного презрения треснула, обнажив то, что скрывалось за ней всё это время: мелкое, испуганное, затравленное нутро человека, проигравшего всё, включая самого себя.

– Да! – сипло выкрикнул он. – Да, я вернулся! Чтобы забрать своё! То, что ты у меня отобрал, отец! Моё наследство! Моё имя! Моё место в этом доме!

Жорж попытался ударить себя в грудь рукой. Ему даже удалось высвободиться достаточно, чтобы замахнуться, но тут вмешался Яков. Он оказался быстрее и проворнее. Настолько, что перехватил его запястье твёрдой хваткой. Апраксин посмотрел на младшего Голицына с молчаливым предостережением, и тот добавил тише, будто говоря именно ему, чужому человеку, которого видел первый и последний раз в жизни:

– И чтобы увидеть Венеру…

Он умолк, глотая воздух, и на мгновение на лице отобразилось что-то очень похожее на неподдельную боль.

– Аглая… – произнёс Жорж так, словно пытался оправдаться именно перед Венерой. – Она ведь всё понимала. Она одна во всём этом проклятом доме понимала меня! Любила меня не за фамилию… – Он запнулся, не в силах высказаться. – Наш план был гениален! Напугать не тебя, а нашего суеверного старика этими дурацкими предсказаниями! Чтобы собственный страх заставил его просить меня вернуться! Чтобы он сам, на коленях, умолял сына-защитника спасти семью от злого рока! Это было бы красиво!

Он высвободил руку из хватки Якова, который зорким стражем стоял подле него на случай нового всплеска гнева, и указал пальцем в сторону стола, где лежали пуговица, обрывок письма и флакон.

– Но она… Вы не понимаете! Она сошла с ума! – голос Жоржа взвизгнул с истерической ноткой. – Наслушалась моих рассказов о том, как отец сломал мою жизнь, и решила поискать способ понадёжнее! Написала от моего имени какому-то шарлатану-юристу тайком от меня! Твердила, что хотела как лучше! А когда получила ответ, что опекунство не оформить… – Он задохнулся, его глаза округлились от ужаса, как будто он снова увидел тот самый флакон в руках Аглаи. – Господу одному известно, где она раздобыла этот проклятый яд! Эту… эту дрянь! Она заявила, что всего чуточку в чай – и все проблемы решатся без усилий!

– Ложь, – бесстрастное обвинение вырвалось у Воронцовой с поразительной лёгкостью.

Она стояла неподвижно в двух шагах от Жоржа, не сводя с него спокойного, неумолимого взгляда. Между ними был лишь Яков.

– Нет! – завопил Жорж, и его лицо, заросшее неопрятной, всклокоченной бородой исказилось мукой. – Клянусь памятью матери, что не вру! Я выплеснул яд, едва понял, что Аглая притащила в этой бутылке! Вылил на землю, под ту самую сирень, чтобы остановить этот кошмар, и вышвырнул пузырёк! Метель была! Я был уверен, что там ни капли не осталось! А она… Аглая набросилась на меня как одержимая! Кричала, что я трус, что я всё порчу, что сама всё сделает! Она царапалась, кусалась! Я лишь оттолкнул её, чтобы она одумалась, пришла в себя! – Слёзы, гневные, беспомощные, хлынули по его грязным щекам. – Она поскользнулась. Упала. Ударилась виском о выступающий корень… о камень… не знаю, будь проклят этот куст! Я не видел! Это был несчастный случай! Чёрт побери, несчастный случай!

Он выкрикивал последние слова, обращаясь уже не к отцу или сестре, а ко всем собравшимся, умоляя и требуя поверить. Потом его взгляд, полный ненависти и отчаяния, нашёл Варю.

– А вы, – прошипел он, и голос его стал низким и ядовитым. – Вы себя кем возомнили? Инквизитором в юбке? Вы, с вашим пытливым умом и кучей свободного времени! Вы обернули мою беду фарсом! Собрали здесь всех как на представление! Вы уничтожили последний шанс нашей семьи сохранить лицо и разобраться со всем тихо! Как это и должно быть среди порядочных людей!

Он огляделся, дико сверкая глазами. Его взгляд упал на пуговицу, лежащую на столе.

– Пальто? – кривя губы, фыркнул он. – Да у меня такое же! Он мне его сам подарил. Помнишь, отец, перед моим отъездом в Париж? А новые пуговицы к нему пришили уже в Школе, чтобы на форму хоть как-то походило, потому что я, упрямый, желал именно отцовский подарок носить! И в доме меня увидели в пальто по случайности, я вовсе не собирался притворяться никакой «тенью отца». Думаете, я был так одинок в своих стремлениях вернуться? – Жорж горько усмехнулся и стрельнул взглядом в мадам Делакроа. – Только вдумайтесь: большинство слуг о моём возвращении знали и ждали его с нетерпением! Для них-то я был ласковым господином. Не то что мой папенька. Фёдор, конечно, ворчал, старый дурень. – Он посмотрел на пожилого конюха, который всё это время лишь качал головой и беззвучно шевелил губами. – Но Анфису спросите: ей моё возвращение пришлось кстати. Меня она с детства любила и знала, что мадам вылетит из усадьбы сразу, как я укреплюсь в своих правах.

Все обернулись к двери, но экономки там не было. Когда именно она успела ускользнуть, никто и не заметил.

– Конечно, – Жорж со свистом выдохнул.

Слова иссякли. От былой надменности не осталось и следа. Перед ними стоял измождённый, испачканный в грязи и собственной лжи человек, дрожащий от нервной лихорадки.

Его сбивчивый, яростный поток оправданий остался без немедленного ответа. Варя не услышала в нём ни слова искреннего раскаяния, лишь попытки переложить вину: на отца – за жестокость, на Аглаю – за фанатизм, на Варю – за излишнее усердие.

Но в этом хаотичном признании Воронцова услышала неоспоримые факты, подтверждавшие каждое слово обвинения. Тайное возвращение. Сговор с