Тени княжеской усадьбы - Елена Михалёва

сцену, – продолжила Варя. Она глядела на Жоржа, но говорила для всех, восстанавливая картину событий шаг за шагом. – Ночью после гадания, когда «падение звезды» и «мёртвая птица» уже обрели своё мистическое свершение, но ответ юриста об опеке оказался неутешительным, Георгий Михайлович решается прибегнуть к последнему, самому отчаянному методу. Тому, который оставит его единственным наследником, даже если завещание неумолимо.

Ропот прошёлся по комнате. Он поднялся волной, которая заглушила рассказ Воронцовой. Анфиса подала голос и потребовала незамедлительно вызвать полицию. Дашков обвинил Варю в бредовых фантазиях. В ответ на последнее Герман Борисович громко возмутился, заставляя князя замолчать либо выйти из комнаты.

– Тишина! – прогремел полковник Бражников так яростно, что все голоса разом умолкли. – Дайте девице договорить!

Воронцова с благодарностью чуть склонила голову в его сторону, а после быстрее и громче произнесла:

– Аглая узнала о планах Георгия Михайловича и отказалась в них участвовать. Смею предположить, что она пригрозила раскрыть весь их замысел князю. – Варя сделала шаг к Жоржу. – На этой почве вы с ней поссорились. Там, у пруда, возле кустов сирени. Говорили о предательстве – её предательстве ваших «благородных» планов. Она выхватила у вас флакон и вылила почти весь яд на землю, чтобы разом покончить с этим кошмаром. Вы отняли у неё склянку и в ярости швырнули её в кусты. Вы схватили Аглаю за руки. Боролись. Она вырывалась. Затем упала и расшиблась насмерть. Или, быть может, это вы толкнули её?

Варя перевела дух. Останавливаться было нельзя, поэтому она с напором продолжила свою обвинительную речь:

– Увидев, что натворили, вы решили доиграть спектакль до конца – перенесли её тело под старую иву к самой воде. Чтобы всё выглядело как несчастный случай. И как логичное пугающее исполнение самой страшной части пророчества. «Могила». Вы надеялись, что мистика, страх, общая паника – всё скроет следы борьбы и настоящую причину её смерти. Вы сделали из трагедии декорацию, а из убитой возлюбленной – часть своего грязного плана. И после её смерти вы не остановились. Напротив, принялись уничтожать улики: украли из комнаты Аглаи и сожгли ваши письма, которые могли раскрыть правду о ваших с ней планах. Затем рылись в комнате отца в поисках компромата на свою семью. А после?.. Георгий Михайлович, что вы хотели устроить после того, как разъедутся гости? Нашли бы способ завершить начатое, а потом вернулись бы в Париж как ни в чём не бывало?

Воронцова наконец замолчала. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее.

Вопрос повис в воздухе. В комнате было так тихо, что даже дыхание казалось преступно громким. Все смотрели на Жоржа, который стоял, опустив голову. Его плечи содрогались – то ли от злости, то ли от сдерживаемых рыданий.

Но Георгий Михайлович вовсе не собирался ни плакать, ни оправдываться. Он дослушал Воронцову до этого самого момента стойко и с относительным достоинством. И лишь теперь вскинул голову и с горькой усмешкой отчеканил ей в лицо единственное слово:

– Дура.

Глава 19

Казалось, само время замерло, застигнутое врасплох этой словесной пощёчиной.

Пауза длилась не более двух секунд. Первым опомнился Герман Обухов.

Он сорвался с дивана с такой энергией, что старый Борис Иванович инстинктивно протянул руку, чтобы удержать сына, но не успел. Молодой граф шагнул вперёд. Всё его тело напряглось. Лицо исказила не холодная аристократическая ярость, а острая потребность защитить дорогого ему человека. Глаза, тёмно-серые с зелёными искрами, вспыхнули таким огнём, что Жорж невольно дёрнулся в руках конюхов.

– Как вы смеете! – со всем презрением повысил голос Герман. – Как смеете обращаться так с дамой?! Вам ли, у которого за душой нет ничего, кроме лжи и трусости, судить её за стремление открыть вашу грязную правду?

Почти одновременно, словно эхо этого взрыва, из угла комнаты прозвучал голос Марьи Андреевны. Ирецкая вскочила и сделала в воздухе беспомощный, отстраняющий жест, будто пытаясь отвести от себя скандал, как заразную болезнь.

– Варвара Николаевна! – в её напряжённом возгласе прозвучала не забота о воспитаннице, а ужас перед неминуемым крахом репутации, дисциплины и её собственного тщательно выстроенного положения. – Это уже слишком! Это непозволительно! Мы должны уйти. Сию же минуту уехать обратно в Смольный!

Её взгляд метнулся к князю Голицыну, ища спасения, но тот оставался неподвижен и поражён. Всё в его позе и мимике кричало о последнем отчаянном отрицании очевидного.

Полковник Бражников не пошевелился. Он сидел, откинувшись на спинку дивана. Но если секунду назад в его позе читалась отстранённая готовность слушать, то теперь её сменила каменная непреклонность. Лицо полковника огрубело, глубокие морщины у рта и на переносице залегли резче, жёстче. Он не сводил пристального взгляда с Жоржа. Полковник медленно, с отвращением покачал головой и процедил сквозь зубы:

– Вот она. Истинная личина. Ни искры чести и воспитания. Одна лишь подлость.

Но самая страшная перемена произошла с Венерой.

Её тихие, сдавленные рыдания, оборвались на полузвуке. Она замерла, прижав ладони к лицу. Ей словно стоило нечеловеческих усилий оторвать руки от щёк. В широко открытых, покрасневших глазах разыгралась буря. Шок сменился неверием. Вслед за ним поднялась волна обиды. И, наконец, сквозь слёзы и боль пробилось страшное прозрение.

Княжна смотрела на Жоржа теперь не как на своего изгнанного, несчастного героя, образ которого годами лелеяла в душе. Она словно видела его впервые. Высокого, красивого, но с искажённым злобой и высокомерием лицом. Человека, который был готов ради своих целей терзать её страхами, убить её птицу, использовать смерть подруги. Который стоял теперь, оскалившись, и метал в её единственную защитницу грязные оскорбления.

Венера не произнесла ни слова. Она просто смотрела.

Князь Голицын выпрямился и сделал шаг вперёд, оттолкнувшись от каминной полки.

Он двигался медленно и тяжело, будто на его плечи внезапно свалилась неподъёмная ноша прожитых лет, стыда и разочарования. Он стоял спиной к холодному очагу, и его высокая, ещё мощная фигура вдруг показалась иссохшей, постаревшей на десятилетие за эти минуты.

Когда он заговорил, в его обычно густом, громоподобном голосе не было прежнего огня. Не зазвучало и ярости Германа, паники Ирецкой или солдатской прямоты Бражникова. Только холод.

– Довольно.

Одно слово. Оно рассекло воздух, заставляя всех умолкнуть.

Князь устремил на сына пустой взгляд.

– Ты опозорил наше имя, Георгий, – так же холодно продолжил он. – Сначала воровством и порочными связями, в которые ввязался по своей глупости и жадности. Потом – бегством и трусостью. Теперь – этим цирком. Ты обманул доверие не только моё, но и безвинной сестры. Сделал из её праздника повод для своей грязной мелкой мести