Королева Стамбула - Ольга Владимировна Покровская

– Какой счет? – захлопала глазами мама Люда.

Отчим то ли умелся куда-то из квартиры, то ли, услышав Олин голос, забился в угол. Так или иначе, на глаза ей он не показался.

– Номер банковского счета, на котором лежат деньги моего отца, – все так же не повышая голоса, повторила Оля.

Под курткой приятной тяжестью ощущался верный «Глок». Оля понимала, что теперь ей рук марать не придется. Если мачеха заартачиться, ей достаточно будет только показать оружие, чтобы она все выложила. Но мама Люда сдалась сама.

– Ах, номер счета, – засуетилась она. – Конечно, конечно, у меня записано… Я сейчас, Оленька, я просто забыла в прошлый раз…

Через пять минут Оля была уже обладательницей прозрачного файла, в который вложен был распечатанный договор, подтверждающий открытие счета на ее имя. Счет был открыт Сергеем в год, когда Оле исполнилось три.

Услышав о том, что Оле удалось достать у мачехи бумажку с реквизитами счета, Порох так явно оживился, что, казалось, даже внешне изменился. Расправил плечи, вытянулся, заблестел вечно припорошенными пылью глазами. И Олю снова одолели сомнения. Уж слишком близко к сердцу принимал этот славный дядюшка судьбу наследства несчастной сиротки. Не сам ли вознамерился наложить лапу на Фараоновы денежки?

– Одну не пущу! – заявил он, услышав, что Оля собирается в банк – узнать, существует ли все еще счет, некогда открытый на ее имя, и может ли она им пользоваться.

– Да что со мной будет? – усмехнулась Оля.

– Как что? – всполошился дядя Слава. – Да ты представляешь, какие там деньжищи? Представляешь, сколько народу за ними охотится? А если тебя пасут, а? Только ты за баблом сунешься, как тебя и схватят. Забыла уже, как на тебя в сквере напали?

Не то чтобы Олю в самом деле испугали его слова, но в конце концов она все же согласилась поехать в банк вместе с Порохом. Во-первых, чтобы до поры до времени не выдать дяде Славе, что сомневается в его бескорыстии. Ну а во-вторых… Все же она действительно была в этом мире новенькой, только делала первые шаги. И пока была еще не настолько уверена в себе, чтобы не прислушиваться к мнению прожженного бандюгана.

Девушка в российском филиале крупного американского банка – вся какая-то пластиковая, гладкая, будто оживший манекен из дорогого бутика, – выслушала Олю, постучала острыми ноготками по клавиатуре, сдвинув брови, уставилась в экран и, наконец, подтвердила:

– На ваше имя действительно был открыт банковский вклад. Согласно закону, поскольку вам уже исполнилось шестнадцать, вы вправе самостоятельно распоряжаться положенными на ваше имя денежными средствами.

– Могу я получить выписку со счета? – спросила Оля.

В этот момент ее охватил даже какой-то азарт. Неужели наследство отца, казавшееся таким же мифическим, как золото нибелунгов, в самом деле существует? Неужели она сейчас получит его? И сможет… А что, собственно, она будет делать с деньгами?

За стеклянной перегородкой видно было, как меряет зал для посетителей шагами Порох. Треугольный нос его будто бы еще заострился, складки вокруг губ залегли глубже. Глазами он то и дело косил в сторону Оли, беседующей в отдельном стеклянном закутке с менеджером по работе с клиентами. Оле вспомнился тот день, когда покойный Рябой повез их с Машкой на охоту, и подумалось, что дядя Слава напоминает сейчас гончую, почуявшую след кабана.

– Пожалуйста, – произнесла девушка, снова пробежалась пальцами по клавиатуре и вручила Оле распечатку, появившуюся из принтера.

– Ну что?

Порох подскочил к ней моментально и сунул нос в распечатанную выписку с банковского счета так резко, что Оле показалось, он сейчас проткнет бумагу насквозь, как Буратино.

– Ничего, – она сунула листок ему в руки и, не останавливаясь, зашагала к выходу.

– Состояние счета… Сто семьдесят пять долларов… – пробормотал Порох, пробегая глазами цифры на бумаге.

Затем в растерянности бросился за Олей.

– Это что? Это как?

– А никак.

Она резко обернулась к нему, спускаясь по заснеженным ступеням, ведущим от входа в банк на улицу.

– Нет у меня никаких денег. Фикция, – она, смеясь, покрутила в холодном воздухе руками, будто демонстрируя Пороху, что они пусты. – Счет-то отец на мое имя открыл, а вот положить на него что-нибудь покрупнее ста баксов забыл. Или не успел. Так что все, дядя Слава, расслабьтесь. Плакали наши денежки. Вернее, мои, – последнее слово она выделила голосом.

– Не может быть, – ошарашенно бормотал Порох.

Он в сердцах скомкал распечатку со счета, швырнул бумажный комок в урну и поспешил за Олей, которая к тому моменту уже подошла к машине и влезла на пассажирское сиденье.

Порох через несколько минут тоже сел в машину, повернул ключ в замке зажигания и, косясь на Олю острым недоверчивым взглядом, заговорил:

– А ты все же погоди сдаваться, девочка. Не может быть, чтобы Фараон ничего тебе не оставил. Знал он, что его в любой момент могут грохнуть. Обязан был позаботиться о единственном ребенке.

– Ну, как видите, не позаботился, – пожала плечами Оля. – Да вы не переживайте, дядя Слава, черт с ними, с деньгами. Я уж как-нибудь не пропаду. Или, может, у вас на них свои планы были? – не сдержавшись, все же поддела она.

Порох коротко глянул на нее, но промолчал. Только развернул машину и встроился в едущий по проспекту поток автомобилей. Лицо у него сделалось задумчивым, а губы истончились до едва заметной черточки.

С того дня все переменилось. Оля не смогла бы точно назвать признаки этой перемены, просто чувствовала на интуитивном уровне, что теперь все иначе. Порох перестал быть добрым и заботливым дядей Славой, несущим ответственность за судьбу дочери погибшего друга. Наоборот, будто бы стал тяготиться прицепившейся к нему девчонкой, которая еще и подругу потащила за собой. Прожив большую часть жизни с мачехой и отчимом, Оля по одному взгляду, по тону случайно брошенной фразы могла определить, что человека раздражает ее присутствие поблизости. И это раздражение, кипевшее в душе Пороха с той минуты в банке, когда оказалось, что никаких денег на счету нет, чувствовала всей кожей.

Порох не срывался на нее, вел себя вроде бы по-прежнему, только все чаще и настоятельней советовал подумать, повспоминать, где же еще могут храниться отцовские деньги. А слова Оли о том, что никаких денег нет и она понятия не имеет, кого еще о них расспросить, начисто игнорировал.

Они с Машкой продолжали ездить вместе с Порохом «на стрелки». Но если раньше тот не столько полагался на их охрану, сколько сам приглядывал, чтобы кто не обидел девчонок, то теперь и тут все переменилось. Как-то раз во время встречи с тюменскими корешами в сауне Порох отправился в парилку. Олю же, выскользнувшую на минуту в коридор, прижал к стене один из заезжих приятелей Пороха, огромный боров килограмм под 130.

Распаренный, розовый, он лез ей в лицо крупными слюнявыми губами и хватал за грудь пухлыми пальцами-сардельками. Оля, не успевшая даже испугаться, наоборот, выведенная из себя такой наглостью, ткнула раздухарившегося бандита стволом в висок. На шум из сауны прибежал Порох, высыпали его кореша в обмотанных вокруг бедер полотенцах. Оля не знала, как Пороху удалось замять случившееся, но домой он тем вечером прибыл в отвратительном настроении. Машка уже ушла спать, Оля ужинала на кухне. Порох же ввалился хмурый, еще не успевший протрезветь после банных возлияний, и набросился на нее.

– Ты что это, ссыкуха, вытворяешь? Кем себя возомнила? Хочешь, чтобы меня братва грохнула из-за твоих выкрутасов?

– Я что-то не поняла…

Оля отодвинула тарелку с недоеденной мясной поджаркой и уставилась на Пороха.

– Мы с Машкой – твоя охрана. Трахаться с твоими корешами в наши обязанности не входит.

– Охрана, – фыркнул Порох. – Я вас для того и взял, чтоб в вас охрану никто не заподозрил. А то бы с мордоворотами ходил. А ты что творишь? Могла бы и лечь под Борова, ниче бы не отвалилось.

– Порох, падла, не блажи, сукин ты сын, – взвилась Оля, уже успевшая неплохо освоить блатной жаргон.

Она поднялась из-за стола и двинулась на Пороха. Внутри разливалось холодное бешенство – как тогда, когда она расправилась с Петей и мамой Людой. Прижав не ожидавшего такой прыти от юной воспитанницы Пороха к стене, она выдохнула ему в лицо:

– Ты что, тля нарная, рамсы попутал?

– Тихо, тихо… – принялся унимать ее, кажется, и впрямь струхнувший Порох. – Тихо, девочка,