Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

Подойдя к кровати, я наклонилась к лицу девушки. Её веки едва заметно дрожали, а под ними стремительно двигались глазные яблоки. Ольга слегка приоткрыла рот, и из него вырвался шёпот, напоминающий свист сухого ветра в пустом склепе.

Она не бредила, а пела, едва разжимая мертвенно-бледные губы:

«Ты придёшь ко мне, родная,

Моё имя вспоминая.

Мы в ледяной постели вместе —

Уж не стать тебе невестой...»

Последнее слово затихло, превратившись в едва слышный шелест, похожий на выход воздуха из пробитых мехов. И в тот же миг реальность вокруг нас поплыла.

Я почувствовала, как мои веки внезапно налились свинцом, словно на каждое положили по медной монете. Воздух в спальне стал густым, как патока, и в нём снова проступил тот самый сладковатый, тошнотворный запах гниения, который шёл от портрета Марфы Игнатьевны. Мысли путались, становясь тягучими. Перед глазами поплыли серые пятна.

С трудом я заставила себя обернуться. Соколов тяжело привалился плечом к стене. Его глаза закатывались, он часто моргал, пытаясь стряхнуть наваждение. Григорий стоял посреди комнаты, нелепо мотая головой из стороны в сторону. Даже Жаргал, моя единственная опора, выглядел отрешённым: он прикрыл глаза, и его пальцы, побелевшие от напряжения, быстро и методично перебирали костяные чётки.

Соблазн был велик. Мне до дрожи в коленях захотелось просто сделать шаг вперёд, опуститься на край этой огромной мягкой кровати и прилечь рядом с Ольгой. Закрыть глаза. Позволить холоду забрать усталость, страх и эту бесконечную ответственность. Лечь и не просыпаться.

«Нет!» — эта мысль резанула сознание.

Я сильно прикусила губу, почти до крови. Резкая вспышка боли на мгновение прояснила взор. Это не усталость. Это был самый настоящий морок — древний, родовой, высасывающий волю из каждого, в ком ещё теплилась искра жизни.

Глава 22

Казалось, время застыло. Комната ощущалась призрачной иллюзией, наполненной тяжёлым спёртым воздухом. Эта атмосфера давила на грудь, лишая возможности свободно дышать. Губы саднило. Я сглотнула, и металлический привкус подействовал лучше любого нашатыря. Сознание, на мгновение погрузившееся в серую бездну, резко вернулось.

Морок отступил, но не исчез. Он колыхался у самых границ моего зрения, невесомым покровом застилая углы спальни и превращая очертания мебели в гротескные тени. Я видела, как эта мертвенная дымка, струящаяся, казалось, из самого пространства, тонкими, почти прозрачными щупальцами тянется к кровати, медленно и нежно оплетая запястья Ольги, словно невидимыми кандалами. Она напоминала паутину, которая не давала жертве пошевелиться.

Превозмогая свинцовую тяжесть в руках, я опустила ладонь в карман и нащупала небольшой свёрток. Пальцы коснулись грубой ткани, под которой скрывался сушёный корень, сунутый мне Авдотьей в день отъезда. Не знаю почему, но с самого того дня, как мы приехали в Петербург, я не расставалась с ним. Поддаваясь какой-то необъяснимой интуиции, я перекладывала его из одной одежды в другую, из дорожного костюма в домашнее платье. И даже как-то привыкла к этому резкому запаху, который теперь казался мне единственной защитой в этой действительности.

В памяти всплыли слова знахарки: «На, сохрани. Если морок разум затуманит или чуять мир перестанешь, разжуй. Вытянет. Из любой хмари вытянет.».

Развернув дрожащими руками тряпицу, я откусила кусочек жёсткого корня и начала его разжёвывать. Горький едкий сок мгновенно ошпарил горло, заставляя лёгкие раскрыться. В голове начало проясняться, зрение обрело остроту. И в этот момент я увидела, как реальность окончательно дала трещину.

Каменная стена напротив кровати, украшенная дорогими гобеленами, вдруг забрезжила призрачным светом. Она истончалась на глазах, превращаясь в прозрачную, подёрнутую инеем преграду. С той стороны в пространстве стояла молодая женщина. Её лицо, отмеченное печатью бледности и былой красоты, казалось вырезанным из лунного света. Рыжие волосы, такие же, как у Ольги, рассыпались по плечам эфемерным облаком. В глазах призрака была бесконечная лихорадочная нежность, которая пугала сильнее любого проклятия. Она тянула руки к девушке и тихо шептала:

— Доченька, пойдём со мной. Там хорошо. Там больше нет её взгляда и воли... Лизонька уже ждёт нас. Мы будем вместе, где она нас не достанет.

Это была их мать. Та, что когда-то сгорела от болезни в этом доме, теперь возвращалась, чтобы «спасти» последнюю дочь, утянув её в свою ледяную постель.

— Мама... — выдохнула Ольга, не открывая глаз. Её губ коснулась слабая блаженная улыбка, от которой мне стало по-настоящему жутко. — Мама, я иду...

Я увидела, как тонкая золотистая нить — сама суть жизни Ольги — начала тянуться к прозрачной стене, к этим зовущим рукам. Ещё мгновение, и сердце девушки остановится навсегда.

Забыв о страхе, я кинулась к саквояжу. Пальцы сорвали застёжку, и я выхватила длинную серебряную иглу. Встав между кроватью и стеной, я начала чертить в воздухе защитные знаки, в исступлении шепча молитву, слова которой путались в голове:

«Господи, огради живое от мёртвого, не дай тьме поглотить свет, верни заблудшую душу в лоно её...».

Мне казалось, что я всё делаю неправильно, и мои силы ничтожны перед этой вековой скорбью.

Призрак матери внезапно дёрнулся, черты лица исказились гневом. Она зашипела, и этот звук напомнил треск лопающегося льда:

— Не мешай мне! Отдай... отдай моё дитя!

— Жарга-а-а-л! — не оборачиваясь, закричала я, чувствуя, как холод от стены начинает сковывать мои собственные пальцы.

И в тот же миг комнату наполнил низкий вибрирующий звук, исходящий из глубины груди моего напарника. Это было знаменитое гортанное пение. Шаманский призыв, от которого задрожали стёкла в рамах. Жаргал издавал утробные рокочущие звуки, которые переходили на высокие, почти ультразвуковые тональности, разрезая морок, как острый нож режет ткань.

Соколов и Григорий, наконец, пришли в себя. Русаков замер. Его лицо побелело. Он смотрел на прозрачную стену расширенными глазами.

— Матушка?.. — прошептал он, едва шевеля губами.

Женщина метнула в его сторону непонимающий, блуждающий взгляд.

— Кто ты? Не мешай мне!

Григорий сделал шаг вперёд, его голос дрожал от подавленных слёз:

— Мама, это я... твой сын. Неужели ты совсем не помнишь меня? Зачем убиваешь Ольгу, как до этого убила Лизу? Посмотри на неё, она же живая!

Призрак долго всматривался в мужчину. Её облик то истончался, почти исчезая, то вспыхивал с новой силой.

— Сын... — наконец выдохнула она, словно с трудом вспоминая это слово.

Пока длились эти душещипательные семейные разборки, я снова метнулась к саквояжу, мельком взглянув на Ольгу. Её дыхание было едва заметным, поверхностным, но она всё ещё была здесь. Я схватила шкатулку и архивные булавки для изгнания, но мою