Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

— Так вот почему Ольга Захаровна таяла на глазах... — прошептал он.

— И ваша мать, — я посмотрела на Григория, — та самая Мария, которую здесь презирали, видела это из-за грани. Её приход — это была отчаянная, страшная попытка матери спасти своё дитя. Она не хотела забрать Ольгу в могилу от злости. Она хотела успеть вырвать её из зубов этой живой покойницы, пока та не выпила дочь до дна. Это была битва двух мёртвых за одну живую душу. И мне почему-то кажется, — я на мгновение замерла, вспоминая тяжёлое ощущение, преследовавшее меня в коридорах, — что смерть бренного тела ничего не меняет.

В этот момент Жаргал, до этого безмолвно стоявший в тени портьер, вдруг шагнул в круг света.

— Полина Андреевна истину говорит, — его голос прозвучал низко, с утробной вибрацией. — Старуха и мёртвая не успокоится. Она как клещ: голова отвалилась, а челюсти в плоти остались. Смерть для таких не конец, а просто смена обличия.

Он кивнул в сторону закрытых дверей кабинета, за которыми в глубине тёмного зала висел массивный портрет Марфы Игнатьевны.

— Тот лик, что в зале... Через него она за всеми вами присматривала, когда в покоях обездвиженная лежала. Это её око в мир живых было. Дом чистить надо, до самого основания, каждый угол выжигать. А холст — в огонь. В пепел. Иначе она по этой нити обратно в дом вползёт.

Я видела, как Арсений Николаевич изменился в лице. Григорий Захарович же выглядел так, будто почва снова уходит у него из-под ног.

Глава 25

Внимательно наблюдая за камергером, я замечала каждую тень, пробегающую по его лицу. В его рассказе о покойном муже Марфы Игнатьевны промелькнуло слово «купец», и в моей голове сложилась картина. — Ваше превосходительство, — мой голос прозвучал мягко, — позвольте предположить... Марфа Игнатьевна так яростно оберегала чистоту вашего рода именно потому, что величие было куплено и выслужено? Ведь графский титул, как я понимаю, это заслуга вашего отца, Захара Петровича. Его доблести на поле боя. А до этого... была лишь купеческая хватка её мужа и огромные капиталы, которые не давали ей пропуска в высший свет?

Я видела, как мои слова попали в самую цель. Григорий Захарович медленно поднял на меня глаза, и в них отразилось тягостное признание. Он тяжело опустился в кресло, словно груз прошлого, наконец, придавил его к земле. — Вы удивительно проницательны, Полина Андреевна, — начал он тихим надтреснутым голосом, и в этом признании я почувствовала странное облегчение. — Мой дед Пётр Русаков был купцом первой гильдии. Из тех, кто начинал с лотка, а закончил миллионными оборотами и постройкой церквей. Он был человеком широкой души, но страшным в своём гневе. А бабушка Марфа... была дочерью такого же «железного» заводчика. Они пробили нам дорогу в свет золотом и мозолями, но этого ей было мало. Власть застилала глаза. Марфа Игнатьевна хотела, чтобы наша семья была не просто богата, а «белее снега» в глазах аристократии. Дедушка сделал всё, чтобы дать сыну блестящее образование. Но всего остального мой отец добился сам. Император пожаловал Захару Петровичу дворянское достоинство и высокий титул графа. За истинную воинскую доблесть, успешные кампании и неоценимую помощь государству его наделили правами человека, входящего в элиту, но...

Мужчина тяжело вздохнул, и я заметила, как дрогнули его пальцы, сильнее сжавшие кожаный подлокотник кресла. — С одной стороны, я горжусь своими предками, — начал он тихим надтреснутым голосом. — Эта кровь дала мне силы выстоять при дворе, где за спиной всегда шепчутся о «вчерашних лапотниках». Но с другой... эта же купеческая жадность до превосходства сгубила мою мать. Убила Лизу и чуть не лишила меня младшей сестры. Он замолчал, глядя в пустоту перед собой.

В этой тишине голос Жаргала прозвучал неожиданно весомо. — Портрет нужно сжечь, — напомнил он спокойно. — Пока он висит, дом не будет принадлежать живым. Встретившись взглядом со своим помощником, я медленно кивнула. — Он прав, ваше сиятельство, — твёрдо сказала я, обращаясь к Русакову. — Нам нужно избавиться от портрета как можно скорее. И ещё... По поводу Ольги Захаровны. Будет лучше, если мы оградим её сейчас от этого дома. Здесь всё пропитано злобой и вековой тьмой. Она слишком слаба. Вашу сестру нужно увезти отсюда немедленно. Камергер вскинул на меня растерянный взгляд. В его глазах отразилась мучительная работа мысли. — Она... она выдержит дорогу до «Дубков»? Это наше имение под Сестрорецком. — Сколько туда добираться? — коротко спросила я. — К полудню, думаю, будем на месте. Если заложим быстрых лошадей. Я покачала головой. Хмарь за окном не сулила лёгкой прогулки, а состояние Ольги было критическим. — Ваше сиятельство, за окном февраль. Девушка на грани, она не выдержит долгого пути. У меня есть предложение: перевезём её в мою квартиру на Шпалерной. Места там хватит. Главное, у меня будет возможность защитить её лично, если возникнет опасность. К тому же Жаргал будет рядом. Он разбирается в снадобьях и восточной медицине. Его настойки поднимут на ноги любого... — я на мгновение замялась, вспомнив своё непростое утро и ту ясность, которую вернули мне его капли. — Я испытала их действие на себе. Это верное средство. Жаргал выступил вперёд, сложив руки на груди. В его осанке было достоинство человека, знающего цену своим словам. — Истинная правда, — подтвердил он. — Я смогу помочь. Под присмотром Полины Андреевны вашей сестре станет легче.

Русаков замялся. Я видела, как в нём борются аристократическая чопорность и страх за сестру. Перевезти незамужнюю девушку в частную квартиру к вдове... Свет мог бы счесть это верхом неприличия. Но в этот момент в глубине дома что-то глухо и страшно треснуло. По полу кабинета потянуло ледяным сквозняком, хотя окна были плотно закрыты, а массивная люстра над нашими головами едва заметно качнулась, отозвавшись тонким хрустальным звоном.

Этот звук стал последней каплей. Камергер вздрогнул и посмотрел на меня так, словно я была единственным человеком, способным удержать обломки его мира. — К чёрту приличия! — выдохнул он, и в его голосе снова прозвучало чистое отчаяние. — Полина Андреевна, я доверяю сестру, вам. Я сейчас же... поговорю с ней. Она послушает меня. Он стремительно вышел из кабинета, направляясь в покои Оленьки. Я повернулась к подполковнику Соколову, который всё это время хранил молчание.

— Арсений Николаевич, ваш экипаж? — коротко спросила я. — В карете тепло, — кивнул Соколов, доставая часы. — Я ещё ранее распорядился кучеру не гасить жаровню. Вы с Ольгой Захаровной поместитесь там вдвоём. Барышня не успеет замёрзнуть. Доедем быстро: Шпалерная в паре вёрст. — А вы? — я