Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

взглянула на него, поправляя перчатки. — Мы с Григорием Захаровичем и вашим помощником двинемся следом верхом, — отчеканил подполковник. — Так надёжнее. Полина Андреевна, надобно поторопиться. Скоро придут люди... подготовить Марфу Игнатьевну в последний путь. Чем меньше народу увидит наш отъезд, тем лучше.

Камергер вернулся через четверть часа. Вид у него был измождённый, но решительный.

— Ольгу собирают, — глухо произнёс он. — Я решил, что она отправится к вам одна. Без горничной. Полина Андреевна, у вас есть кому за ней присмотреть? В её состоянии...

— Не беспокойтесь, ваше превосходительство, — ответила я, стараясь сохранить голос ровным. — Моя Евдокия состоит на службе у обер-прокурора. Она из тех, кого учили не задавать лишних вопросов и действовать быстро. Служанка справится.

— Тогда я спокоен. Мне нужно распорядиться запрягать...

Договорить он не успел. Из парадного зала донёсся оглушительный грохот, от которого зазвенели стёкла в книжных шкафах. Мы вскочили и бросились в коридор. Огромный портрет старухи Марфы сорвался с анкеров и лежал на паркете, выгнувшись, словно живое существо. Прибежавшие на шум слуги замерли в дверях.

— Прочь! Уйдите за двери! — властно скомандовала я, осадив их жестом.

Подойдя ближе, я похолодела: глаза Марфы на холсте в багровых отсветах камина вдруг налились адским фосфоресцирующим огнём. Они двигались, следя за нами. Жаргал замер рядом. Его лицо стало каменным.

— Ты видишь, Полина? Сущность всё-таки проросла в ней, — прошептал он. — Просто сжечь не поможет. Придётся запечатывать.

Коротко кивнув, попросила.

— Принеси саквояж. Быстрее!

Жаргал метнулся в кабинет и через мгновение поставил саквояж на небольшой мраморный столик. Мои пальцы сами нашли нужный инструмент: длинную архивную булавку из тёмной стали и шкатулку с двойным дном, в которую мы недавно запечатали «духовника», терзавшего настоятеля.

Я закрыла глаза. Слова древних клятв поднялись из глубины души, и молитва сама сорвалась с губ:

— Светом незримым, словом несказанным, властью, на крови замешанной, заклинаю тебя, тень бесплодная! Оставь плоть земную, оставь мир суетный, в сталь обратись, в плен вечный затворись!

Раздалось яростное шипение, словно на раскалённую плиту плеснули водой. Свечи в зале стали гаснуть одна за другой, погружая нас в багровый сумрак от всполохов огня в камине.

— Жаргал, помогай! — крикнула я.

Бурят встал напротив, сложив ладони, и завёл низкую вибрирующую мантру. Его гортанные звуки сплетались с моими словами, создавая физически ощутимое давление. Портрет на полу затрясся и пошёл волнами. Не теряя ни секунды, я с силой вонзила булавку в то место, где под краской должно было биться сердце старой хозяйки.

Раздался оглушительный нечеловеческий вой. Из-под острия, пачкая золочёную раму, густо хлынула иссиня-чёрная дурно пахнущая кровь.

— Властью, данной мне. Именем Стражницы, что стоит на границе между тьмой и светом! Приказываю: вернись туда, откуда пришло!

Чернота на глазах стала стягиваться к игле, накручиваясь на неё нитями. Портрет бледнел, скукоживался, превращаясь в безжизненную тряпку. Жаргал уже протягивал мне открытую шкатулку. Я с силой вогнала булавку в бархатную подушечку. Выдернула булавку, оставляя темноту в ткани, и с грохотом захлопнула крышку. Схватив ближайший подсвечник, я щедро залила замок и щели горячим воском.

Шкатулка в руках бурята ещё несколько секунд билась, как пойманная птица, а затем затихла.

Сделав шаг к мужчинам, я покачнулась. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Две схватки с нечистью за одни сутки выжали из меня все соки. Жаргал вовремя подхватил меня под локоть.

— Теперь жгите, — выдохнула я, указывая на жалкий остаток холста.

Русаков и подполковник, подавленные увиденным, подхватили раму. Григорий Захарович самолично разбил дерево в щепки и зашвырнул остатки в камин. Огонь жадно вцепился в добычу. В пламени черты Марфы Игнатьевны в последний раз исказились в жуткой гримасе и рассы́пались искрами. Камергер задвинул тяжёлую заслонку. Внутри всё загудело, а где-то глубоко в вытяжке раздался протяжный затихающий вой.

— Вот теперь можно ехать, — Григорий вытер руки тряпкой и кивнул на выход.

У дверей, в тени колонн уже стояла Оленька. Она была похожа на хрупкую фарфоровую куклу: бледная, укутанная в меха, с абсолютно отрешённым взглядом. Горничная поддерживала её под руку.

Спустившись по ступеням парадной, я с наслаждением вдохнула свежий воздух. Удивительно, но ночью, когда мы ехали сюда, вовсю бушевала зима, и снег лепил в стёкла. А теперь утренний сумрак был наполнен первыми ароматами весны. Арсений Николаевич помог девушке забраться в карету. Прежде чем встать на приступку, я обернулась и в последний раз посмотрела на дом. Где только что окончилась земная история женщины, добровольно впустившей в себя тьму.

Я перекрестилась. И, войдя в экипаж, опустилась на сиденье рядом с графиней.

Глава 26

Следующие пять дней прошли в относительном спокойствии. Но то утро, когда мы вернулись на Шпалерную, осталось в памяти до мельчайших подробностей.

Светало. Морозный туман висел над улицами, когда наша измученная процессия ввалилась в прихожую моей квартиры. Воздух в доме казался непривычно тёплым после ледяного дыхания улицы и могильного холода особняка Русаковых.

Евдокия встретила нас у дверей. Окинув цепким взглядом бледную, едва держащуюся на ногах Ольгу, подполковника Соколова с потемневшим от усталости лицом и осунувшегося камергера, она не проронила ни слова. Никаких ахов, вздохов и лишних вопросов: в этом была вся профессиональная суть служанки.

— Устройте барышню в дальней гостевой, там теплее всего, — тихо распорядилась я, снимая пальто. — И как только закончите, Евдокия, сообразите нам крепкого горячего чая и чего-нибудь перекусить. Подайте всё в мой кабинет.

Я кивком указала Соколову и Его Светлости на двери кабинета, приглашая пройти и немного прийти в себя. Мужчины молча подчинились. Их тяжёлые шаги гулко разносились по утренней тишине квартиры.

— И ещё кое-что, — окликнула я служанку, когда та уже уводила Ольгу, бережно поддерживая под локоть. — Как только освободитесь, жду вас в кабинете. Приведите с собой Маняшу.

Евдокия коротко кивнула и скрылась в коридоре с оцепеневшей девушкой.

Жаргал тем временем собирался уйти к себе. Но у самых дверей он остановился и обернулся ко мне. В его тёмных глазах читалась привычная сосредоточенность.

— Полина, мне нужен корень Авдотьи, — негромко произнёс бурят, протягивая раскрытую ладонь. — Я примерно понимаю, как усилить его свойства. Это лекарство гораздо быстрее поможет графине и поставит её на ноги.

Я без колебаний достала заветный корень и вложила в его руку.

Направляясь в кабинет, чувствовала, как с каждым шагом наваливается усталость. Мужчины уже расположились в креслах. Вид у обоих был помятый, но в глазах Арсения Николаевича читалась та самая служебная цепкость, которая не покидала его даже после бессонной ночи.

Сев за стол, я не стала