Дочь твоего врага - Эве Лин

Глава 19

— Хозяин, за нами следуют люди Захарова, находиться здесь не безопасно, — слышим голос одного из охранников.

И тут словно забвение слетает. Я понимаю, что сейчас мог произойти апокалипсис, то, что никогда не должно случиться. Клим тоже это понимает и быстро отходит от меня.

Становится холодно, кутаюсь в его куртку, ощущая запах Клима. Что-то терпкое, запах сигарет и ментола. Никогда не любила запах дыма от сигарет, но сейчас он особенно мне нравится.

— Арина, нам нужно идти, — слышу голос Клима. Он переговариваться со своим охранником и возвращается ко мне.

— Да, конечно, — делаю шаг и, не удерживаясь на ногах, падаю. — Ай!

Падаю и чувствую резкую боль в лодыжке.

— Блять, Арина! — слышу рык Клима, и он сразу же подходит ко мне, присаживаясь. — Где больно?

— Нога, лодыжка, — слишком больно, поэтому на глазах опять выступают слезы. Еще сломать ногу не хватало. Почему я такая проблемная!

Клим аккуратно ощупывает меня.

— Перелома нет, но скорее всего вывих, — констатирует он. А потом я даже не успеваю ничего сделать, как он берет меня на руки. Только быстро вскрикиваю и обвиваю его шею, чтобы не упасть.

— Дима, вызови врача на дом, сейчас, — бросает он своему охраннику, который открывает нам дверь.

— Слушаюсь! — Мы садимся в машину, сначала Клим, потом я. Я закусываю губу, потому что лодыжка горит. Мне даже плевать, что мои ноги находятся на ногах Клима, и он сейчас трогает их. Все мои мысли сосредоточены на боли, которая, мне кажется, становится невыносимой.

— Арина, посмотри на меня! — слышу его грозное. — Сейчас же!

Поднимаю взгляд. Серьезный. Что он хочет? Не хочу сейчас ничего отвечать, хочется еще больше расплакаться.

— Все будет нормально, сейчас приедет доктор, и тебе полегчает, слышишь?

Киваю, да, да, должно. Скорее бы…

— И кстати у тебя очень красивые ноги, — говорит он, и проводит по ним рукой, а я чувствую, как по мне опять расползаются мурашки. Его руки горячие и сильные, они могу убить, но и подарить удовольствие…

— Спасибо, мне не говорили, — все же я краснею. Мне кажется, с ним я делаю это постоянно и это очень странно.

— Тебе нужно быть более уверенной в себе, — хрипло говорит он, также ведя рукой по моей ноге, выше…

И тут машина останавливается, оказывается, мы уже приехали. Клим помогает мне выйти и машины и так же несет меня на руках в комнату.

— Что случилось? Что случилось? — к нам выбегает Венера, смотря на меня с Климом.

— Ничего страшного, но принесите Арине теплое молоко, — бросает он, и, не останавливаясь, двигается дальше на второй этаж прямо в мою комнату.

Врач приезжает быстро, за считанные минуты. Осматривает меня, констатирует растяжение, но все же просит сделать рентген для верности. Решаем, что сделаем это завтра, а пока мне намазали ногу специальной мазью и дали обезболивающее. Все это время Клим был со мной рядом, внимательно выслушивая рекомендации врача и следя за его манипуляциями. Мне было приятно, но немного некомфортно, когда ловила его темный взгляд.

Врач уходит, а Венера приносит мне горячее молоко, мне становится легче, поэтому я сразу же засыпаю.

На следующее утро по приказу Клима меня везут в город, чтобы сделать снимок и убедиться, что это не перелом. К моему счастью, опасения не подтвердились, но ходить в университет мне категорически не разрешили, да и вообще ходить куда-либо, полный покой.

Возможно, я бы и порадовалась, если бы не знала, как это скучно — сидеть в четырех стенах в своей комнате. Но приходилось это делать снова.

Я занимала себя учебниками, проходя темы наперед, а также болтала с Венерой. Женщина понимала, что мне скучно, поэтому старалась как можно чаще заходить ко мне.

В один из дней я все же осмелилась спросить то, что интересовало меня с момента моего появления тут.

— Скажите, почему Клим разрешает вам так обращаться к нему? Я вижу, как почти все называют его хозяином, боятся, а вы нет.

Она улыбается, по-доброму глядя на меня, а в глазах боль.

— Я знала его маленьким мальчиком, и он напоминает мне моего сына… — она грустно вздыхает и на ее лице появляется слезы.

А я уже ругаю себя за то, что спросила об этом. Не хочу, чтобы эта женщина плакала, она слишком добра ко мне.

— Извините, что спросила, я не знала, что вас это так заденет… — присаживаюсь к ней, обнимая.

— Нет-нет, ничего страшного, ты не знала, — она утирает слезы. — И возможно я могу рассказать тебе причину. Я работала у Сафиных очень давно, видела, как Сафин-старший женился на матери Клима, как безумно любил ее, как у них родился первенец — Клим. У меня был сын, и он устроился охранником к его отцу. Тогда… — она замолкает, словно ей тяжело говорить, словно она вспоминает тот ужас, который пережила. — Клим был со мной в комнате, когда они пришли. Они расстреляли всю охрану, мой сын — Роман — успел добежать до нас и сказал спрятаться, мы сделали так, как он просил. Я и Клим. Тогда я смотрела, как они пришли в его комнату, как мой сын сказал, что Клима тут нет. Они не поверили, требовали, чтобы он сказал местоположение мальчика, но когда он сказал, что не скажет, они убили его…. Эти грязные бесчеловечные люди убили моего мальчика у меня на глазах…

Мне кажется, я чувствую всю это боль, которую испытывает сейчас эта женщина. Она потеряла сына, единственного сына, видела его смерть. Я не представляю, как бы смогла пережить такое. Но она очень сильная женщина.

— Простите, простите… — я тоже уже плачу, просто не в силах выдержать этого.

— Ничего, — она гладит меня по спине, словно сама успокаивает. — Тогда мы спаслись, нас приютил и спрятал папа Дана. Он-то и взял над ним опеку, так как отец Клима был дружен с отцом Дана. Я стала работать у него, присматривать за Климом. А когда он вырос и переехал, последовала за ним. Он не хозяин мне, как называют его работники. Он мне как сын.

— И он тоже считает вас матерью, не сомневайтесь, — искренне говорю я, зная, что это правда.

— Спасибо, Арина, ты очень хорошая и чистая девушка, в тебе нет грязи, которая бывает у нынешних людей, — она гладит меня по лицу, собирая мои слезы. — Сохрани эту невинность и доброту, несмотря ни на что, несмотря на жестокость этого мира…

Киваю, я обаятельно это сделаю, не разочаруюсь в доброте этого мира.

Больше мы не затрагиваем эту